Рассказы для вас

Кабинет отца пахнет бумагой, пылью и тишиной. Анна и Игорь молча разбирают полки после похорон. Всё, что осталось, — папки, книги, глобус. В ящике старого стола, под стопкой журналов, Игорь находит потёртый диктофон. Батарейки, к удивлению, ещё живы. Он нажимает «воспроизведение». Сначала шёпот, затем голос отца, смущённый и нежный: «Лен, слушай, только что услышал…» И он рассказывает старый, не слишком смешной анекдот про медведя и пчелу. И вдруг — смех! Мамин смех. Звонкий, безудержный, заразительный. Они хохочут вместе, на фоне слышно, как звякает посуда. Это длится всего минуту. Конец записи. Дети замерли. Они смотрели на диктофон, как на призрак. Их мама, которая последние годы была больше сиделкой и уставшей женой, всегда озабоченной анализами и таблетками, — эта женщина счастливо хохотала в их кухне. Они забыли, что она умеет так смеяться. Что их семья вообще так смеялась. — Я… не помню её такой, — тихо сказала Анна, и голос её дрогнул. — Я тоже, — прошептал Игорь. Они слушали

Дверной звонок прозвенел, когда они молча ужинали в разных концах кухни. Марина бросила взгляд на Артёма — тот уже бледнел, глядя на экран домофона. На пороге, с чемоданом и фирменным пирогом, стояла его мать, Галина Петровна. Они не успели даже переглянуться. Полгода тихого развода, раздельных комнат и вежливого молчания растворились в одном мгновении. «Мама! Как неожиданно!» — выдавил Артём, а Марина уже вешала пальто, с улыбкой спрашивая о дороге. Два дня стали спектаклем. Они спали в одной постели, разделённые одеялом, как пропастью. За завтраком он рассказывал несуществующие смешные истории с работы, а она смеялась, и этот смех звучал почти правдоподобно. Вместе мыли посуду — его руки по привычке намыливали тарелку, её — ополаскивали. На секунду они забывались, и это было страшнее любой ссоры. Перед отъездом Галина Петровна обняла их обоих: «Я так рада, что у вас всё хорошо. Вы — настоящая семья». Дверь закрылась. В гулкой тишине Артём молча понёс свой плед обратно в кабинет. Мар

Максим стоял на пороге спальни, сжимая в потной ладони заветную красную «Феррари». Из комнаты доносилось тихое мурлыканье мамы, певшей колыбельную Катюшке. Эта «Катюшка» заняла его место на маминых коленях, в её смехе, во всём доме. На кухне папа нарезал салат. «Поздравляй!» — кивнул он на букет. Максим вошёл. Мама обернулась, уставшая, но улыбчивая. — С праздником! — прошептал он, протягивая машинку. Тот самый гоночный болид, который папа привёз из командировки. Его главное сокровище. Мама взяла её, растерянно глядя то на игрушку, то на его напряжённое лицо. — Макс… Это же твоя самая любимая. Ты уверен? Он молча кивнул, глотая комок в горле. «Возьми её. Выбери меня», — кричало внутри. Младшая сестрёнка копошилась в кроватке. Мама посмотрела на машинку, потом на его глаза, полные обиды. И всё поняла. Мгновение неловкой тишины повисло в комнате. — Спасибо, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Это самый драгоценный подарок. Потому что он твой. Она не положила машинку на тумбочку. О

Она стояла у дверей аудитории, и ей хотелось развернуться и убежать. Сквозь стекло доносился приглушённый грохот музыки и взрывы молодого смеха. Татьяна сжала ремешок нового рюкзака — сын подарил, сказал: «Чтоб как у всех». Внутри всё сжалось в комок. Ей было пятьдесят лет, и она, казалось, сошла с ума. Идти «сюда», когда все её сверстницы думали о пенсии и дачах. Поздно. Это слово звенело в такт музыке. Поздно учиться, поздно начинать, поздно что-то менять. Решение созрело в поликлинике, у кабинета №7. Пока она ждала свою очередь, молодая девушка рядом громко, с назиданием говорила в телефон. — В пятьдесят лет только на кладбище или на диване. Какие ещё курсы? Учиться уже поздно, тёть! Слова врезались, как пощёчина. Татьяна машинально сжала в руке листок, который взяла у стойки информации — буклет о наборе в университет на вечернее отделение культурологии. «Для лиц любого возраста». Любого. Она и была этим «любым». Невидимым, прозрачным существом, которое перестало быть экономистом,

Подпись далась ей труднее, чем роды. Ирина Владимировна дрожащей рукой выводила буквы в графе «сотрудник» под строками, где крупно и уверенно стояла подпись её собственной дочери, Ксении. «Согласен на обработку персональных данных». Каждое слово отдавалось унизительным звоном в ушах. Она продавала не просто свои навыки. Она, кажется, продавала своё материнское достоинство. Ситуация, в которой дочь вдруг оказалась по другую сторону стола, казалась ей противоестественной. Всего два месяца назад мир был устойчив и понятен. Её кабинет на пятнадцатом этаже бизнес-центра, папки с документами, выстроенные в идеальном порядке. И вечерний чай с Ксюшей, которой она с гордостью и лёгкой завистью рассказывала о своих «настоящих» трудовых подвигах, снисходительно слушая про «какие-то там стартапы». А потом пришло поглощение компании, «сокращение штата» и тишина в ответ на разосланные резюме. Возраст. Слово «опыт» в её устах звучало как достоинство, а в глазах молодых рекрутеров читалось как «необу