В гостях у белки

— Маш, меня утомил твой мобильник, ну сделай тише звонок! Кто тебе трезвонит весь вечер? — Мальчики. — А что им всем надо? — Ну… по-разному. Спрашивают, что делаю, не выйду ли гулять, предлагают сидеть вместе в автобусе на экскурсии, на технораме со мной в паре быть. Миша спросил, не тяжёлый ли у меня на завтра портфель, хотел зайти за мной перед школой. — Слушай, а чем ты их цепляешь, а? Расскажи, мне уже самой интересно! Почему к тебе вечно такая очередь стоит, как к телу Ленина в моём детстве? — Тебе зачем это? У тебя папа! — Чисто теоретически. Изучаю людей. — Ну ладно, расскажу. Просто мальчики — это такие люди, что им всё время надо, чтобы их хвалили. Это как по голове погладить, только без рук. Даже самый никому ненужный мальчик что-то делает хорошо. Уравнения решает, например, или на физкультуре дальше всех прыгает, или танки рисует красиво. А ему про это никто никогда не говорит кроме мамы. А я всегда говорю. Мне не жалко, и это же честно. Не все умеют красиво рисовать танки и хорошо прыгать в длину. Я восхищаюсь этим вслух! — Ну это и с девочками наверное так. И со взрослыми тоже. — Этого я не знаю. Ты про мальчиков спросила. Ещё нельзя быть круче мальчика — вот прямо во всём. Мальчик должен себя чувствовать крутым всегда. — Ну и как ты реализуешь этот принцип на таэквондо? У всех твоих пацанов зеленый пояс, у тебя синий. Ну и объективно ты там круче всех в группе. — Ай… — Маша снисходительно машет рукой — Это же маль-чи-ки!!! Я им сказала, что с поясом мне случайно повезло на аттестации. И когда у меня получается кого-то из них в спаринге забороть, я потом говорю, что мне было так страшно! Говорю — я заранее тебя так боялась, что спаринг выиграла от страха! — Врешь, иначе говоря? — Не вру!! Я всегда боюсь: двинешь не туда, промахнешься — сломаешь ещё что-нибудь, они так плохо блоки ставят! Прогуливать не надо потому что тренировки. Ну и ещё кормить мальчиков надо. Они, знаешь, прямо как-то очень зависят от этого. Если мальчик знает, что у него дома будет вкусный суп со сметанкой — зачем ему идти куда-то гулять с другими мальчиками или девочками? Мне кажется, они и женятся для этого на своих женах, когда вырастут. Поэтому я всегда угощаю — на переменке, на прогулке. Вы вот с папой смеётесь, что я таскаю с собой много еды всегда, но мне нужно. Я сама всё время ем и мальчиков кормлю. — Ну это я уже слышу который год от тебя, что надо муженьку кормить. Это я уяснила. Кормлю на всякий случай всех подряд больших мальчиков, хотя не планирую никого завоевывать. — Незачем тебе завоевывать. У тебя папа есть. И одно я ещё у тебя подсмотрела, рассказать? — Конечно. Что именно? — Нельзя приставать с разговорами, когда мальчик уставший или голодный. Надо, чтоб он поел и помолчал. Ну знаешь, когда они тупо в одну точку смотрят? Это они не тупят, а отдыхают. Мальчики не могут столько разговаривать, сколько девочки. Им иногда надо помолчать, подумать о всякой мальчиковой важной фигне. Ты правильно делаешь, что к папе не лезешь сразу после его работы со всякими там счётчиками воды и репетитором. Я только что в ленте видела рекламу: 4-дневные курсы, как быть востребованной девушкой и выйти замуж. Стоят дорого. Я им сейчас обломаю весь бизнес, чувствую. Запишите: хвалить, кормить, не трещать без умолку, не быть круче. И все женихи — ваши. Ноги от ушей не обязательны, забейте, у Маши самые обычные ноги, подлиннее видали. Но её 8-10-летние друзья готовы ночевать у нас под дверью. © Галина Созанчук

Ромашки спрятались. #ромашкиспряталисьПяткина ЧАСТЬ 1 Автор : Мари Пяткина Жанр : городское фэнтези , сказка Глава 1 Как кикимора оказалась в вентиляционной шахте - отдельная история. Родилась она, как и полагается всем кикиморам, в болоте на леваде. Потом болото осушили и на его месте посадили парк. Постепенно парк состарился, там было сыро, кое-где стояли большие лужи, и молодая кикимора (ведь кикиморы живут намного дольше людей, поэтому она была молодая!) медленно выросла среди головастиков и больших чёрных жуков, которыми питалась. На зиму она и её мать впадали в спячку, а весной, с появлением насекомых, просыпались. Может быть, секрет кикиморовского долголетия именно в этом? - Скоро будет Конец Болота, - как-то ночью сказала мать. - Откуда ты знаешь? – спросила молодая кикимора, глядя на огни города, и шлёпнула ладонью по луже, чтобы прогнать свежевылупленного комара. - Лужи становятся всё меньше, а город растёт, - со вздохом ответила старуха, - Нужно уходить из города. - Зачем? – равнодушно спросила молодая кикимора, - Давай переберёмся на реку! - В реке проточная вода! – сердито сказала мать, - Ты что, хочешь жить в проточной воде, как русалка?! Ещё чего! - Давай останемся тут, - попросила молодая кикимора, - неужели тебе хочется перебираться в деревню, к сельским родственникам? - Люди жадные, - пояснила старуха, - Они живут в больших коробках и очень быстро плодятся. Скоро они уничтожат парк точно так же, как уничтожили болото. Нужно уходить. - Я никуда из города не пойду! – упрямо сказала молодая кикимора, - Что я забыла в дурацкой деревне?! - Конечно, пойдёшь! – проворчала мать и быстро съела жука-плавунца, - Тьфу. И жуки пошли совсем не те, что были раньше! Какие сочные, вкусные были жуки!!! Так, что всё равно уйти придётся. А тут куда подашься? Тебе уже можно и пару себе начинать подыскивать. Симпатичного водяного. А тут кого найдёшь? Пойдёшь, в деревню, как миленькая! Даром, что ли, я тебя растила, чтобы некому было меня в старости поддержать? Мамаша говорила только дельные и логичные вещи, только кого это интересует в молодости? К тому времени наша кикимора была уж очень урбанизирована. Ей нравился шум города, губки автомобилей, громыхание телег, но особенно ей нравилась человеческая музыка. Она больше не стала спорить с маман, а дождалась, пока престарелая кикимора закопается в ил, погреть косточки, без единого шлюпа вылезла из лужи и стремглав бросилась к городским огням, ни разу не оглянувшись на старый парк. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Когда шёрстка на спине и на боках совершенно высохла, передвигаться стало тяжелее, да ещё и лапки кикиморы оказались не приспособлены к бегу. Ей бы больше по болоту шляться, да в стоячих лужах ляпаться. Никакая трясина кикиморе не страшна, а вот грунтовая дорога оказалась неприятной вещью. От ворчливой старой мамаши кикимора смылась, а куда податься – толком не решила, поэтому, ориентируясь на своё природное чутьё, стала искать влажное место. «Не пойду к реке, - думала кикимора, - А то не ровен час, и в самом деле с русалками жить начну! Позор-то какой!» Но вот только, толковой сыростью нигде не тянуло. К счастью, начал капать маленький дождик, шерсть намокла, кикимора стала передвигаться быстрее, и уже забралась так далеко в город, что и представить было страшно. Кругом были большие коробки, и ни единой лужи. Молодая кикимора всё пробиралась подворотнями и закоулками. Несколько раз на неё с лаем бросались собаки, и ей приходилось отпугивать их лёгким мороком, она уже крепко устала, и, даже, начала жалеть, что не послушала старую мамашу, как тут, наконец, потянуло сыростью и знакомым холодом. Кикимора юркнула в какую-то дыру, и шлёпнулась в стоячую воду. Бульк!!! Она быстро заработала своими перепончатыми лапками. Это был Дом. Целых три этажа, огромный сухой чердак, и подвал, вечно затопленный водой. Если б дом был помоложе, то, наверняка уже давно бы рухнул, но старой постройки капитальные стены столько всего перенесли на своём веку, что, казалось, готовы были бесконечно терпеть нашествие грунтовых вод, и за долгие годы только чуть-чуть сточились по краям. Ещё там была вентиляционная шахта. В ней кикимора и поселилась. В шахте было очень тепло, пыльно и полно старой, ржавой паутины. Можно было с абсолютным комфортом впадать в зимнюю спячку, а можно было и вовсе не впадать! Отличная вентиляция, просто огромная, потому что, во время постройки дома везде было печное отопление, а для него нужны большие шахты. По шахте кикимора спокойно спускалась в подвал, где всегда была вода, а соответственно, и множество жирных комаров, по шахте поднималась на крышу, пугать котов и глядеть на луну. Путешествуя вверх и вниз, кикимора заглядывала в окошечки вентиляции в квартирах, и видела кусочки жизни людей. Правда, она могла заглянуть только в ванную комнату и на кухню, но, зато, можно было послушать радио и просто голоса. Ух, чего только не повидала кикимора, за время своей городской жизни! Сперва в доме жили евреи. Евреи спрятали в вентиляционной шахте (на время) свой золотой запас, а забрать его назад по каким-то непонятным причинам уже не смогли, потому что почти все куда-то делись. Евреи кикиморе нравились. Они были очень неаккуратны в быту, и от них в вентиляции водилось много вкусных, жирных тараканов. После ухода евреев остались славянские пролетарии, к которым во время войны и оккупации, в большие квартиры с высокими потолками, были расквартированы немецкие офицеры. Прошу не путать с солдатнёй. Немцы вели себя в быту аккуратно, подкидывали хозяевам квартир немецкую тушёнку, и вешали в шкафы свои формы на деревянных вешалках. При немцах жирных тараканов кикимора не наблюдала, но голод её не мучил – внизу всегда было полно комаров. Немцы ей тоже понравились, особенно один офицер, который вырезал на деревянной вешалке для формы свою фамилию – Frezenberg, по немецкой привычке к точности, ясности и ярлычкам. Frezenberg был танкистом, оберлейтенантом и романтиком. Он превосходно играл на фортепиано бодренького Штрауса, меланхоличного Бетховена, мрачного Вагнера, а кикимора ужасно любила человеческую музыку. Ещё офицер много и громко шутил на хорошем русском, и совершенно игнорировал указания вермахта о невступлении в половую связь с жителями оккупированных территорий. Почти каждодневно Frezenberg долго, с чувством, толком, расстановкой, по-немецки обстоятельно, спал с молодой хозяйкой, за что, к радости дамы и её отпрыска, кроме тушёнки отдавал из своего пайка шоколад и кофе. За жизнелюбие и щедрость офицер ещё больше понравился кикиморе, а ещё за то, что он был очень славный, ладный, белозубый и светловолосый, одним словом, настоящий ариец. Но Frezenberg куда-то пропал, вслед за евреями, хозяйка тоже быстро съехала, а вешалка, на которой офицер вырезал свою фамилию, осталась в доме и по сей день. Кикимора спёрла её из ванной комнаты, и оставила у себя как военный трофей. Ромашки спрятали-и-ись… - пел радиоприёмник на кухне второго этажа, - Поникли лютики-и-и… Когда застыла я-а-а… От горьких сло-о-ов…. Зачем вы девочки-и-и… Красивых любите-е-е… Непостоянная-а-а… У них любо-о-о-вь! Да. Весёлого оберлейтената кикиморе очень не хватало. Глава 2 После войны, когда всё кругом переделывалось, достраивалось, и было вполне достаточно и государственных дотаций и рабочих рук, пришли работники советского ЖЕКа № 2, разобрали печи и поставили батареи, а в шахту вывели большие трубы-вытяжки от газовых колонок. Теперь, когда свободные от немецкой тушёнки пролетарии мылись в горячей воде, шахта исправно вытягивала продукты горения метана, но кикимора к этому быстро привыкла и её шёрстка не страдала от сухости – в подвале-то всегда мокро! Воду работники ЖЕКа № 2 иногда выкачивали насосом, но она снова собиралась, комары плодились, так что, бояться ей было нечего. Облюбованная кикиморой шахта шла по стояку в центральном подъезде, имела выходы в три квартиры, по одной на каждом этаже. Люди в квартирах быстро менялись. Они въезжали, выезжали, менялись, и просто умирали. Это кикиморе не нравилось. Только привыкнешь к какой-нибудь семье, выучишь все их проблемы, вникнешь в ссоры, разборки, запомнишь, кто-кому-чего-когда сказал, и что от этого вышло, а они – бац! И все перемёрли. Никакого удовольствия. Ты ещё только думаешь, что будет, только делаешь ставки на то, купит престарелый мужик жене пальто или пропьёт премию, а его – раз! И вынесли в гробу, вперёд ногами. Жена плачет – пальто не успел купить! А чего ты плачешь? Может, он пропить все деньги собирался? В доме траур, радио не играет, но зато, на похороны очень здорово с крыши смотреть. Громкая музыка (скверная!) много цветов и гости. Это хорошо. И покойники все разные бывают, смотря, от чего кто помер. Часто – разноцветные, тоже интересно. К некоторым своим соседям кикимора так привыкала, что сидя на крыше, при выносе гроба, чуть ли не плакала вместе с родственниками. Но особенно ей было обидно, когда какой-нибудь сосед помирал зимой, во время спячки, и она пропускала похороны. Прямо, хоть в спячку не впадай! Иногда во дворе кто-то женился. Это она тоже любила. На свадьбе всегда много музыки (тоже скверной) и народ очень весело гуляет. На свадьбе соседи кикиморы по двору и их гости в шутку крали невест и всерьёз били друг другу лица. На драки кикимора очень любила смотреть. Ну о-о-очень. Ещё она любила, когда невесту украдут, а жених жмётся дать выкуп. Такие пары потом долго и весело разводятся. Кикимора так славно поднаторела в разных аспектах человеческой жизни, что при желании могла бы давать психологические консультации. И ни разу, НИ РАЗУ с тех пор, как она поселилась в вентиляционной шахте, кикимора не пожалела о своём болоте. Печаль у неё была одна единственная – квартира на третьем этаже, та самая, где когда-то жил весёлый оберлейтенант, чаще пустовала, чем функционировала. Её меняли, бросали, сдавали внаём, и тогда в квартиру ненадолго въезжали постояльцы, настолько кратковременные, что всерьёз их воспринимать кикимора никак не могла. Развал Советского Союза странным образом отобразился на её жизни. Сперва по телевизору, (который стоял на кухне второго этажа) немного покричали о переменах и перестройке, а потом пролетарии канули в Лету, вслед за евреями и немцами. Это кикимору очень удивило, пролетариат казался ей незыблемым и вечным. За пролетариями ушли из жизни кикиморы работники советского ЖЕКА № 2, больше в доме с затопленным подвалом никто ничего не чинил, и там стало ещё более сыро. От сырости единственный недотоварищ кикиморы – старый домовой, живущий на чердаке, заболел ревматизмом и вечным ОРЗ, отмучался с десяток лет, и скончался. Кикимора не особенно ладила с ворчливым и капризным дедом, но когда стала закапывать в пыльную стекловату, в правом углу чердака, его сухое тельце, сморщенное в страшную детскую куколку, то даже заплакала. Теперь и поругаться не с кем будет!!! Оставалась жизнь обитателей трёх квартир. В одной, на первом этаже, молча воевали с бытом малоинтересные глухонемые, разводившие аквариумных рыбок. На втором этаже жила старая дева, переехавшая в семидесятых годах юной толстой девушкой. Она ковырялась в носу указательным пальцем, а потом долго рассматривала улов. У этой дамы на кухне был телевизор, и чаще всего, от нечего делать, кикимора смотрела вместе со старой девой сериалы о любви и страсти. Хозяйка горестно вздыхала, и вместе с нею в вентиляции вздыхала кикимора. Обеим так не хватало любви! Апартаменты на третьем этаже пустовали. Квартиру несколько раз продавали и покупали, постоянных жильцов по-прежнему не было. Из неё выносили одни вещи и вносили другие, люди приходили и уходили, не оставляя в цепкой памяти кикиморы особенно-яркого следа. Лишь один предмет оставалась в квартире неизменно - старое чёрное фортепиано, вечный сосед кикиморы. Купить его у хозяев ни разу никто не захотел, вынести инструмент под мусорный контейнер, как делалось со старой мебелью, было практически невозможно, он еле сдвигался с места, а разбирать и выкидывать по частям, было слишком хлопотно. Поэтому, старая чёрная балда, с жёлтыми от времени клавишами, крепко расстроенная и побитая молью, стояла в угловой комнате, работала тумбочкой. На пианино ставили всякие ненужные редким жильцам предметы, вроде бабушкиных чугунных пепельниц в виде охотничьей собаки с печальными, отвисшими веками, полуголых плотных танцовщиц, по совместительству державших в руках подставки для свечек, и хрустальных вазочек, набитых всякой хренью. Вазочки и пепельницы менялись вместе с квартирантами, а пианино оставалось. Некоторое время на нём пребывала чья-то клетка с кареллами. Птички оставили на чёрном лице инструмента белые слёзы вечности, а затем канули в Лету, вслед за евреями, немцами и пролетариями. В тёплый весенний вечер кикимора, плотно отобедав личинками комаров и хрустящими сороконожками, плавала брасом вокруг текущего хомута на водопроводной трубе в подвале, как тут её внимание привлёк шум в подъезде. О-о… Ого! Кто-то вносил вещи! Куда же это? Она немедленно забралась в вентиляцию, уже дочиста отмытую её мокрой шерсткой, и полезла наверх. Третий этаж? Неужели?! Конечно!!! Ура-а-а!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! «Только бы не временные жильцы, о, Вселенская Сырость, ну, пожалуйста!» - думала кикимора, прилипая к окошечку вентиляции в кухне. Окошечко успело зарасти рыжей паутиной, поэтому кикимора быстро прочистила дырочки пальцами. Только вот на кухню пока никто не заходил. «Обязательно придёт либо сюда, либо в ванную, - думала кикимора, - уж в туалет ему точно нужно будет сходить!» - Сюда ставьте! Спасибо! – сказал кто-то в комнате, и грузчики грохнули на пол, судя по их сдержанному кряхтению, и по негодующему скрипу предмета, диван. Кикимора хотела бы вылезти на крышу и посмотреть, что ещё будут разгружать, но ей было жалко отойти от окошечка. Вдруг чего-то пропустишь? - Ничего себе! – сказали в недоступной комнате, - Вот это да! «К пианино идёт, - подумала кикимора, - Сейчас на две-три клавиши нажмёт и обломается» - О-ФИ-ГЕЕЕТЬ! – сказали в комнате, после чего там началась странная возня, какой-то стук, звон и прочие загадочные звуки. «В квартиру въехал музыкант, - догадалась кикимора и похолодела от незаслуженного счастья и страха о своём счастье, - а ещё он работает настройщиком пианино!» До самого вечера кикимора сходила с ума от любопытства и до блеска начистила пальцем вентиляционную решёточку. Она крепко проголодалась, но терпела изо всех сил, всё ждала, что загадочный жилец зайдёт в ванную хотя бы помочиться, и прислушивалась к его бормотанию и передвижению по комнате. Внезапно суета в комнате ускорилась, что-то гулко упало на пол, потом раздались быстрые шаги, и… Кикимора всё-таки была вознаграждена за своё терпение. В санузел быстро влетел ладный, светловолосый молодой человек, бодро расстегнул ширинку трясущимися пальцами, и послал блаженную, белозубую улыбку старинному сливному бочку с цепочкой. - Офиге-е-еть, - счастливым голосом сказал новый жилец и тряхнул светлой чёлкой. Нежнейшие чувства кикиморы получили удар, она не сдержалась, и громко пискнула. Жилец подпрыгнул на месте и обрызгал жёлтый, треснувший от долгой службы унитаз. - Мыши, конечно! – сказал он вслух, - Или крысы. В таком старом доме вполне возможно, что и крысы. Кикимора обеими руками заткнула рот, и даже сделала маленькую, крошеную лужицу от счастья. Сердце у неё так билось, так билось, что она испугалась, как бы новый жилец не услышал его стук. Между унитазом и умывальником, в полном обозрении кикиморы, застёгивал штаны оберлейтинант Frezenberg, в чёрном гольфике под горлышко, в затёртых голубых джинсах, в славных, кожаных, военных ботинках чёрного цвету. Оберлейтинант сполоснул руки в умывальнике, вытер их о джинсовые ноги, и молниеносно скрылся в комнате, где снова начался стук и звон. Кикимора несколько секунд успокаивала сердцебиение, а потом бросилась на кухню. «Чайник-то себе он поставит когда-нибудь!» - подумала она, и чутьё снова не обмануло. Не прошло и четырёх часов сумасшедшего ожидания, как оберлейтинант Frezenberg вбежал на кухню, сунул в рот сигарету, набрал из-под крана кружку воды, и поставил на огонь. - Вот это квартира! – с восторгом сказал Frezenberg на чистейшем русском, - И так дёшево сдают! Если бы у неё было человеческое сердце, кикимору хватил бы инфаркт. «Никуда ты отсюда уже не уйдёшь!» - хотела крикнуть она оберлейтинанту, но вовремя прикусила язык, и медленно повторила про себя и для себя: «Никуда ты отсюда уже не уйдёшь!» Когда Frezenberg, судя по звукам, доносящимся из комнаты, лёг спать, кикимора торопливо, без всякого энтузиазма, поела комариных личинок, достала из нычки деревянную вешалку с вырезанной надписью «Frezenberg» стала глядеть на неё и считать по пальцам человеческие годы. По её подсчётам выходило, что с тех пор, как она, кикимора, поселилась в вентиляционной шахте, прошло пять человеческих поколений. Эти люди так мало живут и так быстро уходят! Кикимора знала, как размножаются люди. Она видела часть процесса в ванной комнате на первом этаже, у глухонемых. Потом, когда яйцо уже отложено, самка недолго ходит с животом, который всё увеличивается, а из живота появляется детёныш. Он сперва громко пищит, а потом много шкодит. Потом он шкодит ещё больше, потом женится, у него рождается детёныш, который сперва пищит… ну и так далее. Так… Немцы были здесь в сорок первом – сорок втором, считала кикимора, совпадений не бывает, этот жилец получается, внук или правнук, скорее, внук, ему на вид лет двадцать пять. Настройщик – явный внук Frezenbergа, портретное сходство на лицо, как говорится, и рожа, и кожа, и зубы, и походка. Настоящий ариец! Если квартирная хозяйка забеременела от оберлейтенанта, у неё наверняка родился ребёнок, а у того ребёнка в свою очередь – теперешний жилец квартиры. А гены и хромосомы вполне могли пошутить, как они любят, через поколение, и ребёнок ребёнка получился чрезвычайно похож на офицера Frezenbergа, своего деда. Особенно кикимору умиляли чёрные военные ботинки жильца, которые по хромосомам ну никак не могли передаться. Окончательно она убедилась в верности своей догадки, когда жилец окончил настройку пианино, принёс из кухни свой единственный табурет, сел, да как заиграл!!!! Как заиграл!!!!! То, что парень снял именно эту квартиру, а не какую-то другую, было знАком. Пути Вселенской Сырости неисповедимы. Кикимора возле своего вентиляционного окошечка облилась слезами, прикусила нижнюю губу, и ещё раз решила, что никуда Frezenbergа не отпустит, лучше умрёт. Глава 3 Жильца звали Максим. С его появлением жизнь кикиморы заметно оживилась, она больше не скучала. К Максиму часто приходили гости. Очень много молодых парней и девушек, всегда весело, шумно, и всегда было на что посмотреть. Гости пили, курили по всем комнатам, пели песни, Максим играл для них всякие штуки, а кикимора просто балдела у своего вентиляционного окошка. Сперва она просто наблюдала. Немного пообвыкнув и выучив ритм жизни жильца, кикимора перешла к активным действиям. Поздно ночью и на рассвете, когда Максим крепко спал, кикимора отодвигала в сторону вентиляционную решётку, спускалась по верёвке с узелками и бродила по квартире. Кикимора старалась быть полезной. Она вытряхивала пепельницы, мыла стаканы, протирала пыль на скудной мебели. Незаметно, ненавязчиво. Максим встанет – а дома чисто, хотя вечером было полно гостей. Удобно, приятно и незаметно. Жилец жил бедненько. Видно, уроков музыки и редких настроек инструментов не хватало на движимое и недвижимое имущество, которое, как знала кикимора, люди очень ценят. «Поможем!» - решила кикимора, почесала лапкой голову и полезла в тот угол вентиляции, где уже много лет пылилось еврейское золото. Раньше пыльный свёрток её не интересовала, но теперь у кикиморы был Максим. Кикимора тщательно развязала верёвочку, развернула тряпочки, перебрала содержимое, и остановилась на красивом царском червонце. Она хотела начистить червонец до блеска, но передумала - пусть выглядит естественно. Когда жилец ушёл давать свои уроки, кикимора ловко спустилась по верёвке с узелками в ванную, оттуда пробралась в комнату и огляделась. Диван, пианино. На нём – ничегошеньки. Ни одной ненужной вазочки, коробочки, подсвечника. На полу, рядом с диваном, консервная баночка - пепельница. На стуле – две рубашки, чистые носочки, под стулом – тапочки. Кикимора вздохнула, вытряхнула в мусорное ведро одинокий бычок из баночки и стала искать, куда бы спрятать золотой. В результате долгих и тщательных поисков она нашла подходящую щель в досках пола, засунула туда свою гуманитарку, а рядом с нею запихала кусочек тряпочки. Придёт Максим, захочет тряпочку поднять, червонец и выглянет. Она рассчитала всё правильно, кроме одного. Когда Максим вытянул тряпочку и нашёл монету, то сразу же начал срывать пол по всей комнате. Пришлось кикиморе снова слезть из вентиляции по верёвке в его отсутствие, и в разные места под сорванные доски там и сям растыкать ещё четыре червонца. «Теперь мой Максим – как Буратино» - думала кикимора и улыбалась. Жилец сдал на рынке свои червонцы, немножко одурел от халявных денег и принялся швыряться ими напропалую во все стороны. В квартире появился стакан ядовитого ганджа, куча вкусной снеди, дорогой выпивки, три дня подряд Макс пил и курил с кагалом друзей, кикимора еле успевала за ними убирать, хорошо, хоть ночевать друзья не оставались, и на том спасибо, а то, как бы она спускалась? Теперь в подвал кикимора забегала только на минутку, чтобы смочить шёрстку и перекусить, а потом снова лезла в вентиляцию, и к «своему Максиму». Бедное животное! Так и человеческие самки, привяжутся к самцу насмерть, и всё, хана. Прощайте, хобби, подружки, прогулки, плевать на работу, загорать не пляж не ходят, и ни о чём самочки уже не думают, кроме этого грубого животного, а сами весёленькие такие, бедные, чуть ли не на крылышках порхают… Ох… - Макс, откуда у тебя деньги? – спрашивали друзья, приколачивая халявный ганджубас. - Не поверите! – жилец демонстрировал свой идеальный арийский прикус, и нагло врал, - Дед мой умер, вот мне и перепало. Хорошо, хоть правды не говорил! Впрочем, это как сказать. Максу и в самом деле перешла по наследству от деда полезная, и усиленная временем, симпатия мелкой нечисти, живущей в вентиляционной шахте старого дома. Фактически, кикимора видела в нём оберлейтенанта Frezenbergа, и любила его за это. К чести жильца, кикимора заметила, что слишком сильно от еврейского золота он не ошалел и уроки музыки не бросил. Отгуляв положенное, Максим постелил в комнате ламинат вместо сорванного пола, купил красивый плоский телевизор, мощный компьютер с принтером, и, непонятно зачем – ревербератор. Квартира понемногу обросла ненужными небольшими предметами. Вместо консервной баночки появилась симпатичная пепельница с зажигалкой, на кухне завелась кой-какая посуда, а на стульчике в углу выросла целая гора вещей, после которых появился элегантный шкаф и четыре мягких стула. Жилец по-прежнему бегал давать уроки игры на пианино, кикимора радовалась, и бережно протирала новую посуду своего Максима. После пяти червонцев Буратино, первого проданного золота, вышла небольшая история. Скорее всего, Максим их скинул по небрежности кому-то не тому, а может, друзья растрезвонили о наследстве? В общем, однажды ночью его пришли грабить. Кикимора, как только услышала, что в замке возятся отмычкой, немедленно догадалась, что к чему. Опыт-то жизненный у неё какой! Уж она этих всяких видала и перевидала! И евреев, и пролетариев… Бр-р-р, что могло бы случиться, не будь её на месте! Она мгновенно сиганула из вентиляции на пол, проигнорировав верёвку, и растопырив ручонки, стала в самую боевую позу у дверей, на защиту своего Максима. Ну, уж тут она постаралась на славу! Самый мерзкий морок напустила на грабителей! Самые жуткие рожи показала! Самых уродливых чертей, виденных на своём веку вспомнила, и продемонстрировала! Ну, скажите, пожалуйста, куда каким-то двум неудачникам против опытной кикиморы? Так пятками и засверкали, при чём друг друга отпихивали и подвывали от страха, один оступился в темноте и проехался по ступенькам на копчике, так ему и надо, наверное, сломал, а отмычка осталась торчать в двери, как назидание легкомысленному жильцу. Утром Максим её обнаружил и поставил отличный новый замок, пока кикимора дневала в вентиляции, пребывая в полном удовлетворении от одержанной ночью победы. Ещё к Максиму иногда приходили девушки и оставались ночевать. Девушки кикиморе, естественно, не нравились. Прослушав половину ночи скрип дивана, кикимора спускалась по своей верёвке с узлами и тщательно наводила морок на зеркало в ванной. По заведённому раз и навсегда у людей сценарию, утром девушка, в клетчатой рубашке Максима и его тапках выплывала в ванную, чтобы привести себя в порядок и, естественно, смотрела в зеркало. Но стоило ей кинуть один-единственный взгляд на свою растрёпанную причёску, как глаза у девушки становились бессмысленными, она поворачивалась на девяносто градусов, шла в комнату, и сообщала валявшемуся в постели Максиму: - Дорогой, мне бы так хотелось бриллиантовое колье! Больше кикимора эту девушку не видела. Правда через некоторое время обязательно являлась другая, поэтому приходилось постоянно быть на чеку! Только, чтобы не слишком повторяться, кикимора слегка меняла оттенок морока, вот и получалось, что все, как одна, подружки Максима на следующее же утро после первого секса начинали просить у него то колье, то серьги посерьёзнее, то поездку на Канары или шубку из выхухоля. Макс уже просто беситься начал и пить валерианку. Раньше-то ему девушки всегда бесплатно давали! Да ещё и рады были, кормили борщом, варениками, и пытались повстречаться с ним подольше. А теперь что?! И Максим долго и зло рвал жёлтые клавиши старого пианино Вагнером. К середине лета кикиморе показалось, что деньги кончаются – её Максим стал покупать меньше пищи и курить дешёвые сигареты. Она снова развернула еврейские тряпочки в своей вентиляции и подбросила жильцу под чугунную ванну толстый золотой браслет. Вот тогда, найдя этот браслет, Макс понял, что каким-то независимым от него образом вытянул «тот самый лотерейный билет», который бывает только раз в жизни, и в нём проснулся дедовский немецкий здравый смысл. «Великим музыкантом я не буду, - подумал он, - жизнь продвигается в сторону старости, как не крути, нужно становиться на ноги» Максим поехал в столицу, в две недели продал браслет за хорошую цену иностранному коллекционеру при посредствии антикварной лавки, взял кредит в банке и открыл свой собственный, маленький магазинчик музыкальных инструментов, с чисто немецкой практичностью решив, что лучше синица в руках, чем пенис в анусе. - Макс, сделай приличный ремонт, - говорили пьющие и жрущие на халяву друзья. - Не моя квартира, какой смысл? – пожимал плечами Макс, - Была бы моя – сделал бы. «Не твоя, говоришь? – думала кикимора в вентиляции, - Сделаем!» И она с двух заходов навела такой морок на квартирную хозяйку, что та сама предложила Максиму за пол цены купить квартиру на третьем этаже старого дома с затопленным подвалом. Макс взял ещё один кредит, отпуск на работе, и, млея от ужаса, затеял ремонт. Никаких рабочих! Всё своими руками. А вдруг там, в стенах, ещё килограмм золота? И кикимора, в самом деле, насовала в разных местах под штукатурку серег и цепочек, отчего её тряпочка с еврейским золотом значительно похудела. На ремонте она работала, как вьючное животное, разумеется, когда жилец спал, или отсутствовал. «Моему Максиму надо помочь!» - думала кикимора, и убирала, убирала, убирала мусор, а Макс совершенно не замечал, что рядом с ним живёт и трудится болотная нечисть, размером с мелкую обезьянку. Он снова съездил в столицу и выгодно продал цепочки и серёжки. «Вот это подфартило!» - думал Макс. Тем временем кикимора настолько замоталась и уморилась, что чуть не пропустила время зимней спячки. Жирка на зиму не наела, гнезда не обновила, в общем, залюбилась до неприятностей. «Ничего, как-нибудь перебьюсь, - думала она, засыпая в конце октября в своём прошлогоднем гнезде, - Вот проснусь, и снова буду моему Максиму помогать!» Зимой кикимора несколько раз просыпалась от завывания вьюги, лежала вялая, сонная, и мечтала. «А почему бы и нет? – думала кикимора сонно, - Вон, у русалок всего лишь каких-нибудь двести лет назад был грандиозный скандал. Кажется, какая-то русалка влюбилась в человека, и за то, чтобы самой очеловечиться, отдала ведьме свой голос, а он её всё равно бросил… На то она и русалка, существо бессмысленное. Меня, небось, не бросит… А я, чтоб очеловечиться, даже не знаю, что отдам…» Отдать ей было нечего. Ни красоты, ни голоса, разве что бурую шерсть можно было обрить на лысо и связать ведьме тёплые непромокаемые варежки. Но зато тогда она смогла бы, ну…. Наверняка, смогла бы! Как-то утром, с первыми тёплыми лучами апрельского солнца, кикимора очнулась от сна, и, проклиная ненасытный желудок и пересохшую шерсть, первым делом бросилась в подвал. Сыро, мокро, фу-у-у, как хорошо! Она торопливо проглотила с десяток мокриц, и устремилась по вентиляции на третий этаж. «Как там мой Максим без меня зимовал?» - мучалась кикимора. Её ждала неожиданность – Макс всё-таки закончил ремонт, и даже поставил новые, блестящие вентиляционные решётки, крепко впаянные в гипсокартон. «Придётся повозиться, чтобы они стали сниматься!» - подумала кикимора, пробралась к кухонной вентиляции и заглянула на кухню. По кухне передвигалась беременная человеческая самка в халате. «Продал квартиру и съехал!» - с ужасом соврала себе кикимора и заткнула рот ладошкой. На самом деле она сразу же догадалась, что её Максим женился, но ей до смерти не хотелось себе в этом признаваться. - Привет, солнышко! (Чмок) - Доброе утро, милый! (Чмок) - Чай будешь, или кофе? (Чмок) - Кофе, спасибо, солнышко. - Не кури здесь, мне вредно. (Чмок) - Прости солнышко, не буду. (Чмок) (Чмок) (Чмок) Кикимора заклякла возле своей решётки. Когда первый шок от увиденного прошёл, она снова спустилась в подвал, и принялась обстоятельно завтракать, обедать и ужинать. Ромашки спрятали-и-ись, Завяли лютики-и-и…. Вода холодная-а-а…. Ням-ням, хрям-хрям, В реке рябит!!!! М-м-м… Ох… Зачем вы девочки-и-и... Красивых любите-е-е… Одни страдания-а-а... От той любви-и… Ох… Ох… Собственно, что получилось? Можно, конечно, попробовать их развести. Зеркало ведь по-прежнему висит в ванной. И другие способы существуют… Ням-ням, хрям-хрям… А самка-то беременная! Стоит ли? У моего Максима будет ребёночек. Ох… Будет пищать, а затем шкодить. За ним глаз та глаз… И кикимора, обстоятельно рассудив, всё взвесив, смирилась с неизбежным горем, и вернулась на свой рабочий пост. Первым делом она расковыряла гипсокартон ржавым гвоздём, и научилась аккуратно вынимать новую решётку, после чего прежним манером стала спускаться по ночам и наводить порядок в квартире. - Какая ты у меня умница, - говорил её Максим своей жене, - Как у тебя везде чистенько! - Это ты молодец, - говорила довольная жена Максу, - Ты такой аккуратный в быту! «Угу, - думала кикимора и обиженно поджимала губу, - какие вы оба умницы и солнышки!!!! Уроды…» Но постепенно жена Максима начала кикиморе нравиться. У неё было красивое нервное лицо, и в ней чувствовалась порода. Ещё кикиморе нравилось, как жена относится к Максиму и к своей беременности. Не скандалит, не капризничает, только постоянно жуёт конфеты. Кикимора ещё немного подумала, и окончательно примирилась. Она снова размотала тряпочку с остатками еврейского золота и задумчиво перебрала содержимое. Потом выждала момент, когда квартира была пустая, спустилась по своей верёвке с узелками, и сунула в левый тапок жены Максима толстый перстень с кроваво-красным камнем. Конечно, жена вернулась домой, нашла подарок и пришла в полный восторг. - Ой, дорогой, какая прелесть!!! – закричала она. Из кухни прибежал жующий Макс. - Это же, наверное, очень дорого? – робко спросила жена и показала перстень, - Это что-то старинное, да? Максим глянул на перстень, подавился и начал кашлять, жена похлопывала его по спине, кикимора хихикала возле вентиляции. - Где ты это взяла? – строго спросил Максим. - В тапочке, куда ты его и положил!!!! Боже, какая прелесть!!! Максим внимательно осмотрел перстень и помрачнел. Он уже давно думал о том, что это за вещички были напиханы у него по всей квартире, но, одно дело, если золото спрятано под штукатурку, под ванну или в полу, это можно ещё понять. Дом старый и всё такое. Но теперь… - Смотри, как красиво! – жена одела перстень на средний палец руки, полюбовалась, и бросилась на шею Максу. - Нравится? – скрепя сердце спросил Макс. - Конечно!!! - Ну, тогда носи… Ночью кикимора тихо перемыла всю посуду, вытерла крошки со стола, протёрла мебель тряпочкой. - Ой, Максим! Какой ты молодец! – сказала жена, - И когда ты успел? - Что успел? – удивился Макс. - Ну, посуду помыть, убраться! А я специально раньше встала, чтобы всё сделать до работы! Максим хотел сказать, что он не убирался и не мыл посуду, но прикусил язык и чего-то испугался. «Нужно продавать эту квартиру и сваливать!» - мелькнуло в мыслях. «Чего ради? – успокоил его внутренний голос, - Чего ты кипишуешь? Что-то плохое случилось? Эта квартира принесла тебе только удачу! Так бы до сих пор давал уроки музыки малолетним придуркам!» Глава 4 Целое лето кикимора прожила с семьёй Макса в душевном спокойствии и с огромным удовольствием. В августе семья съездила отдохнуть на море. Макс немного нервничал, когда возвращался. «Что там моя квартира?» - думал он напряжённо, и совершенно не удивился, когда увидел, что дома всё в полном порядке, ни пылинки, ни соринки, все рыбки в аквариуме живёхоньки, все цветочки политы. «Здесь кто-то живёт» - убедился Максим и внутренне содрогнулся. Ему снова захотелось избавиться от квартиры и непрошенного соседства. «А может, я себе что-то накручиваю? Кто тут может жить? Это просто цепь совпадений» - утешил себя он и для успокоения нервов купил у знакомого армянина стакан термоядерной шмали. В сентябре кикимора понемногу начала впадать в панику. Она уже чувствовала себя матерью семейства, хозяйкой квартиры и бабушкой одновременно. «О Вселенская Сырость, помоги им! – нервничала она, готовя зимнее гнездо, - Родится ребёнок, как же они справятся?» Единственное, что утешало кикимору в осеннюю пору, было то, что в деньгах, кажется, Максим особенно не нуждался, инструменты понемногу продавались, и он даже расширил ассортимент. Жена Макса ходила с огромным животом, стала малоподвижной и плаксивой. Кикимора, уже вялая и сонная, до распоследних тощих комаров вытирала в квартире своего Максима пыль и мыла посуду, чтобы беременная жена побольше отдыхала, пока в один сырой день попросту не смогла выйти из гнезда, где до конца марта и провалялась. И снова зимние сны вперемешку с мечтами. «Вот родится малыш, - сонно думала кикимора, - я для него всё сделаю. Для малыша моего Максима.… Только бы всё хорошо обошлось.… Эти человеческие самки такие хрупкие!» Проснувшись, не поев и не смочив шёрстку, кикимора бросилась к окошку вентиляции на кухне третьего этажа. Малыш был. Его не было видно, но было отлично слышно не только за решёточкой, но и в подъезде, и в подвале, и на крыше, и, даже, на выходе со двора. Мальчик, девочка? Кикимора отчаянно чесалась от сухости шубки и ждала, попеременно подползая к обеим решёткам, и, наконец, дождалась. Жена её Максима, растрёпанная и замученная, принесла ребёнка в ванную комнату, чтобы помыть ему задницу под краном. Это был прекраснейший, упитанный малыш, со всеми атрибутами будущего мужчины и настоящего арийца: командирским голосом, белым пухом мягоньких волос на макушке, чистыми голубыми глазёнками и писуном. Кикимора прослезилась от счастья, и бросилась в подвал, чтобы смочить шубку и, наконец-то, поесть. И снова начались её трудовые будни. Вскоре кикимора так обнаглела, что передвигалась по квартире прямо под ногами у замученной хозяйки, теперь ей не стоило никакого труда прятаться. Достаточно было небрежно присесть под кресло или забиться в угол, чтобы жена Максима её не заметила. Зато малыша кикимора нисколько не стеснялась, и возилась с ним, как хотела. - Знаешь, дорогой, - говорила довольная жена Максу, - Наш Вовка стал намного лучше спать, ты заметил? Я, наконец-то, начала высыпаться! - Растёт парень, что же ты хочешь, - отвечал муж, рассеянно перебирая жёлтые клавиши пианино, - Так ты выспалась? Может…? И Макс неуверенно обнимал жену за талию. - Вполне! – улыбалась жена. А кикимора по ночам качала белокурого, голубоглазого Вовку, вставляла ему выпавшую пустышку, поила компотом из бутылочки. Жена Максима сделала себе причёску и отпустила ногти. - Дорогой, наш Вовка так славно играется сам! – удивлялась она, - Я могу пол дня просидеть на кухне, готовить, пылесосить, а он сам с собой играет и смеётся! Только кормлю и памперс меняю. Мне все мамаши завидуют! Какой он молодец! - Вы оба у меня молодцы! – белозубо улыбался Максим, и крепко целовал жену. Вовка начал ползать. Кикимора в нём души не чаяла, малыш ей отвечал стопроцентной взаимностью. - Ну, дорогой мой Владимир Максимович, правнук оберлейтенанта Frezenbergа! Давай-ка сюда, к тёте! – шептала кикимора малышу и манила его пальчиком, а Вовка заливался хохотом и полз к ней по ковру. Тем временем приближалась очередная спячка. Малыш очень вырос, у него появилось много маленьких, белых зубов, он уже ел «взрослую» пищу и делал первые «пьяные» шаги. Родители учили его говорить. - Вовка, скажи ма-ма. МА! МА! Скажи - МАМА! Скажи – ПАПА! ВО-ВА! - Тетя! – сказал малыш и широко улыбнулся. - Что он сказал? Что сказал?!!? – удивлялись родители. - Тетя!!! – громко крикнул малыш и показал пальцем вверх. - Где тётя? – удивилась мама, - Какая тётя? Скажи МАМА! - Тетя! – снова повторил Вовка. Сидя в своей вентиляции, кикимора заливалась счастливыми слезами. Это нужно было отметить. Она развязала свою тряпочку-казну, взяла оттуда последние пять червонцев, и ночью, пока давала малышу пустышку, положила ему под подушечку. Утром червонцы нашла мама. - Боже мой, Максим! – воскликнула она, - Ну зачем ты так тратился!!! Максим сразу почувствовал неладное. «Опять золото!» - с тревогой подумал он, подошёл к жене и уставился на червонцы. - Какая прелесть! – жена перебирала монеты, - И ты, как всегда, прав! Деньги мы могли бы потратить, а так у Вовки будет лежать свой капитал! Внутри у Макса стало холодно и страшно. Что ему было ответить жене? Что он не знает, откуда это золото? Что это не он подарил ей перстень с красным камнем, а неизвестно кто? Что раскрутился не с нуля, и не с кредита, как любил врать знакомым, а всё с того же золота? Что купил эту квартиру…. Квартиру нужно продавать, в ней кто-то живёт. Бр-р-р… Просто мороз по коже от всего этого. Сейчас этот кто-то добрый, а если вдруг у него изменится настроение? И снова внутренний голос успокоил Максима. «Да не парься ты! – сказал внутренний голос, - Ведь всё хорошо! Это прекрасный и добрый ангел! Или, просто совпадение. Пока точно ничего не знаешь – живи, как жил. Да и что ты можешь узнать такого, что перевернёт твой мир? Домовой? Барабашка - чебурашка? Совпадение, совпадение, ничего нет, ни чертей, ни ангелов, это просто… Просто золото!» И он с немецким здравым смыслом сказал жене: - Солнышко, я хожу взять у нашего Вовки взаймы эти червонцы и вложить в расширение моего дела, чтобы потом отдать с процентами. В суете и делах, с зимними спячками и летними заботами, мимо кикиморы быстро шли человеческие годы. Белокурый и синеглазый Вовка должен был идти в первый класс, его молочные передние зубы выпали и сменились большими постоянными зубами, с крошечными пиловидными зубчиками по краям. Он уже мучил жёлтые клавиши старого пианино не бессмысленными звуками, а вполне приличными небольшими пьесами. - А тётя мне говорила, что вороны тоже разговаривают, как люди, - сказал Вовка однажды утром, жуя булку и глядя за окно. - Тётя пошутила, вороны не умеют разговаривать, - ответила мама. - Тётя никогда не шутит! – возразил Вовка, - Тётя всё знает! - Знаешь что, Вовочка, - ласково сказала мать, - Ты уже большой мальчик, и пора забыть про воображаемых друзей. Скоро ты пойдёшь в школу, и там у тебя будет много-много настоящих, живых товарищей! - Тётя не воображаемая! – обиделся Вовка, - Тётя хорошая! Она лучше всех! Даже лучше тебя… - Какая тётя? – спросил Максим, заходя на кухню. Внук оберлейтенанта Frezenbergа раздобрел, стал обильно пользоваться туалетной водой и коротко стричься, чтобы скрыть зародыши залысин, но всё равно оставался красивым мужчиной. - Да вот, дорогой, - сказала жена, - Наш Вовка всё про какую-то воображаемую тётю рассказывает. Якобы она… - Не воображаемая! – со злостью крикнул Вовка. Кикимора в своей вентиляции замерла и вся превратилась в слух. Максим тоже замер посреди кухни и побледнел полным лицом. - Ну-ну, продолжай! – сказал он сыну. - Тётя очень хорошая, - пояснил Вовка, - Она маленькая, меньше меня, пушистая, живёт в вентиляции и в подвале, в воде. Тётя со мной играет. Я её всю свою жизнь знаю. - Боже мой, дорогой, какие глупости! – укоризненно сказала Вовке мама. - Зимой тётя спит, - строго продолжал Вовка, со значением глядя на мать, - а весной просыпается, и снова со мной играет. Поэтому я не люблю Деда Мороза, Новый Год и кататься на санках, мне без тёти скучно! - Фантазёр! – пожала плечами мать, и посмотрела на мужа. Смертельно бледный Максим грыз колено указательного пальца правой руки. - Что с тобой, дорогой? – удивилась жена. «Теперь он всё понял! – с волнением подумала кикимора, - Теперь он про меня знает! Это хорошо! Пусть знает, сколько я для него сделала!» И, чтобы успокоить бьющееся сердце, кикимора вылезла на крышу, и подставила свою шерстку под слабый, моросящий дождик. - Ка-а-ар! Привет, кикимора! - Привет! Она обернулась, и помахала рукой своему старому знакомому ворону. - Ну, где был, что видел? – спросила кикимора. - Мамку твою старую видел, - ответил ворон. Он уселся, надулся от важности и спрятал лапы под перья на животе. - Да ты что?! – поразилась кикимора, - И где же?! - Возле села Кустын есть дачный посёлок, а в дачном посёлке озеро. Там и живёт твоя мамка, - сказал ворон. - Моя ли? – усомнилась кикимора. - Да твоя, твоя! – каркнул ворон, - Всё жалуется и плачет, что дочку растила да воспитывала, а та, неблагодарная, сбежала в город и бросила её одинокую на старости лет, а теперь никто ей жука-плавунца не поймает! Кикимора вздохнула. - Она что, и в самом деле такая старая, что поймать жука себе не может? – спросила она. - Да нет, конечно! – пожал крыльями ворон, - Это так положено говорить в таких случаях. А жуков мамаша твоя и сама прекрасно ловит, очень бодрая старушка! - Ага, - с облегчением вздохнула кикимора, - Ты ей передай, что у меня семья на руках, и навестить её пока не могу. А как смогу – обязательно навещу, половлю ей жуков. Могу к ней на зиму перебраться, чтобы в спячку впасть вместе. А далеко это? - На северо-запад отсюда. Мне – час полёта, а тебе трое суток дороги по влажной погоде и через лес. - Н-да… - задумалась кикимора, - Многовато… Ну, будь здоров! У меня дел куча. Мамаше моей поклон передай. - Куда это ты спешишь? – насмешливо каркнул ворон, - К своему Максиму? - А тебе какое дело? – огрызнулась кикимора. - Ничего хорошего от людей не жди, - покачал головой ворон, - Посмотришь, как он тебя отблагодарит за всю твою заботу! - Не каркай! – зло бросила кикимора и навела на ворона мерзейший морок, в виде огро-о-о-омного кота, который прячется за дымоходом. Ворон сорвался с крыши и тяжело полетел, а кикимора ещё немного посидела под дождиком, чтобы хорошенько промокнуть, и понаблюдала за жизнью двора. Все последние годы жизнь двора она совершенно игнорировала, заменив её интересами семьи своего Максима, и теперь не знала многих соседей. Вот идёт какой-то незнакомый мужчина, вертит в руке ключ. Кто это такой? Когда и куда въехал? Что-то не видно вредной бабульки из первого подъезда. Небось, померла. А вон мамаша гуляет с ребёнком. Хочешь дитё простудить под дождём, дура? «Наверное, теперь буду жить вместе с моим Максимом, - думала кикимора, разглядывая двор, - отдам остаток золота, пусть купят себе хорошую машину. Может, свозят меня к старой мамаше. Вот старуха удивится! А когда мой Максим станет старым и умрёт - перейду к Володе, и всегда буду жить в семье при старшем сыне» Ой, это что?! Во двор въехало такси. Из такси вылез поп в чёрной рясе, с большим крестом на пузе и с чемоданчиком в руке. Вслед за попом вылез её Максим. «Это что ещё за фокусы?» - встревожилась кикимора. Попов она не любила, от них получались одни неприятности. Кикимора быстро бросилась к своим наблюдательным пунктам на третьем этаже, и тут её ждал настоящий кошмар. Оба вентиляционных окошечка были наглухо заколочены толстыми досками. Кикимора приложила ухо к доске, закрывающей кухонный обзор, и по доносящимся звукам догадалась, что её Максим привёз попа освятить квартиру. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПО ССЫЛКЕ https://ok.ru/group70000003315123/topic/158596942458291

На его ошейнике нашли слова, от которых невозможно сдержать слёз.

ЗА МНОЙ ПРИДЁТ ПАПА Автор Рассказы Стрельца. . Арсений понимал, как трудно будет вернуться к нормальной жизни после пяти лет заключения. Тогда у него было всё: жена, сын, свой бизнес – автомастерская, которая приносила не очень большое, но стабильный доход. Рухнуло всё и сразу, когда от рук двух мерзавцев погибла супруга. Проплакав возле морга, он пошёл разбираться. Разборка закончилась также трагично и для тех мерзавцев. В результате: пять лет по сто седьмой. Поезд приближался к его родной станции и всё сильнее думы, о том, что его ждет здесь на свободе? Вот и родной вокзал, на который прибыл ночной поезд. Деньги на такси были, и он направился домой. *** Набрал номер соседней квартиры на домофоне. - Кто? – раздался сонный голос. - Тётя Зоя, это я Арсений? - Ой, господи! Заходи, заходи! Забежал на свой третий этаж. Соседка стояла возле его квартиры с ключами. - Здравствуйте, тётя Зоя! - Здравствуй, Арсений! Вот ключи от твоей квартиры. Я утром зайду, поговорим. Зашёл в квартиру, включил свет. Что-то в квартире всё по-другому. Одна комната закрыта на замок: «Замка у нас не было», - мелькнула мысль. Зашёл на кухню. Здесь, вроде, ничего не изменилось. Зашёл в другую комнату. Здесь все не так, как было раньше. Чужая постель, чей-то старый телевизор. В детской – пусто. Тут обратил внимания на ключи, которые всё ещё держал в руке. Один был лишний. Подошёл к запертой комнате. Ключ подошёл. В этой комнате все их вещи стояли на местах. И всё более-менее ценное с других комнат. А на стене большая фотографии, где они вместе с Дашей, а на его руках их маленький сынок. После смерти жены. Сюда переехала тёща. Она была единственным родным человеком, их семьи. У самого Арсения родителей не было, а у Даши – только мама. Сам он был под следствием, затем – суд. Письмо от соседки тёти Зои пришло через месяц, не электронное, а обычное, сотовые телефоны там, где он сидел запрещены. Она написала, что его тёща умерла, сердце не выдержало, а сына забрали из органов опеки. Слезы невольно подступили к глазам: «Где, ты, сынок?» *** - Юра, познакомься! - Воспитательница подвела его к женщине. – Это тётя Оля. Мальчишка с любопытством посмотрел на женщину и спросил: - Вы художница? - Почему, ты так решил? - не поняла та. - Он у нас хорошо рисует и мечтает стать художником, - пояснила воспитательница. - Я тоже умею рисовать, - кивнула головой Ольга. - Вы хотите, стать моей мамой? – вдруг спросил мальчишка. - А ты хотел бы этого? У тебя и папа будет. - Нет, - твёрдо ответил мальчишка. – За мной придёт мой папа. Женщина растеряно посмотрела на воспитательницу, а та на мальчика, улыбнулась: - Юра, опять ты всё придумываешь. Юре было семь лет, и он помнил, что когда-то давно у него были и мама, и папа, и бабушка. Потом мамы и папы, почему-то не стало. Бабушка говорила, что мама улетела на небушко и никогда не придёт, а папа обязательно вернётся. Потом не стало и бабушки, она тоже улетела на небушко, а его привели сюда. Прошло пять лет и в голове у мальчишки всё перепуталось. Он уже не помнил, как выглядели мама и бабушка, но он твёрдо верил, что папа обязательно придёт. *** Соседка пришла утром. Принесла домашних пирожков, по-хозяйски поставила чай. - Я в твою квартиру квартирантов пускала, - одновременно стала рассказывать. – Твою тёщу я похоронила на деньги, которые у вас в серванте нашла. Не знаю, ваши они были или её. Сына твоего сразу из органов опеки забрали. Больше я о нём ничего не слышала. Она поставила на стол кружки с чаем и тарелку с пирожками. Затем вытащила их кармана деньги: - Вот тебе сто тысяч на первое время, откладывала с тех денег, что платили квартиранты. Надеюсь, ты на меня не в обиде. - Спасибо тебе, тётя Зоя! - Садись чай пить! *** Первым делом Арсений пошёл в полицию, встал на учёт. Ему прочитали лекцию, объяснили, что он должен сделать в ближайшее время. Затем отправился в органы опеки. Там обещали приготовить справку о нахождение его сына в течении трёх суток, предупредив, что если ребёнка взяли в приёмную семью, то со справкой возникнут определённые трудности и срок её получения может быть увеличен до пятнадцати суток. Внимательно посмотрев на ждущие глаза сотрудницы, спросил напрямую: - Как бы этот процесс ускорить? - Вам только справку или разрешение на посещение своего сына, тоже нужно. - Да. Договорились, что справка и разрешение будут готовы после обеда. *** Далее направился в свою автомастерскую, мало надеясь, что она существует. Свой бизнес он оставил на своего помощника Евгения, умного парня, но который тогда работал у него всего три месяца. Мастерская существовала и даже работала. Вот только все сотрудники были незнакомы и появились новые постройки и оборудования. Подошёл к одному из слесарей: - Кто у вас начальник? - Женька. - А где его найти. - Там в кабинете, - и указал на какую-то будку. Зашел в указанную будку. За столом сидел парень. Да какой он парень? Они с ним ровесники. Тот поднял глаза, улыбнулся. В этой улыбке не было разочарования, скорее – радость. Встал из-за стола: - Арсений?! - Привет, Женя! - Привет! Рад, что ты вернулся! - Как наши дела? – спросил Арсений с надеждой в голосе. – Я ведь тебе тогда и объяснить толком ничего не успел. Только доверенность написал. - Я тоже тогда удивлён был. Мы с тобой всего три месяца, как познакомились. И вдруг: на управляй! – гордо улыбнулся. – Всё нормально. Прибыль, как ты и сказал: пополам делил. Пять с копейками твои. - Чего пять с копейками? - Рублей… в смысле миллионов. - Ты это серьёзно? – такого Арсений не ожидал. - Конечно, серьёзно, - открыл сейф, достал две пачки пятитысячных купюр. – Вот миллион. Остальные переведу. - Спасибо. Женя! - Арсений, а что дальше? - Мы с тобой равноправные партнёры, - и протянул руку, по которой его друг радостно ударил. - Женя, только ты пока один продолжай крутиться. Мне надо всё уладить. - Конечно! О чём разговор? *** А уладить надо многое. Даже не уладить, а начать жить по-новому. Направился в органы опеки. Справка и разрешение были уже готовы. - Я вам выписала на завтрашний день, - сотрудница подала нужные бумаги. – Сегодня уже поздно. Завтра сможете увидеть своего сына. Подходите, лучше ближе к обеду. Сотрудников детского дома мы предупредим. Словно тяжесть спала с плеч Арсения. Юра жив-здоров и завтра он его увидит. Но вместе с этим появилось и чувства страха. Ведь они расстались, когда сыну было два года, а сейчас уже семь. Разве он вспомнит? *** Сегодня он поехал ещё в одно место, на кладбище. Могилка супруги была заросшая, с покосившимся крестом. Рядом, такая же заброшенная могилка тёщи. - Здравствуй, Даша! Вот я и вернулся. Где наш Юрка, узнал. Завтра пойду к нему. Заберу его к себе. Долго он разговаривал со своей супругой. Затем зашёл в мастерскую возле кладбища и заказал красивое надгробье для супруги и тёщи. Арсений чувствовал, как постепенно к нему, словно жизнь возвращалась. *** В подготовительной группе детского дом урок рисования. Учительница задала нарисовать рисунок на свободную тему. Она ходила между столами. Кому подсказывала, кому помогала, но интересовал её лишь один мальчик, которого звали Юра. Ему ничего не надо подсказывать и объяснять, он рисует лучше её самой. И сейчас он рисовал… папу. Анастасия сама была воспитанницей этого детского дома и, когда-то сама рисовала маму. Они были разные, похожие на кого-то из персонала или других женщин, появляющихся у них. Но никто из них так и не стал её мамой. После окончания художественного колледжа, она стала работать учителем рисования в родном детском доме. Сейчас проходя между столов, она невольно бросала взгляд на рисунок Юры. Он часто рисовал портрет своего папа. Настя знала, что у мальчика погибла мама, умерла бабушка, а папа в колонии. Она не могла поверить, что тот запомнил лицо своего отца, ведь мальчику, когда он появился здесь, было всего два года. Но с каждым разом портрет его папы словно оживал. Она знала, несмотря, на то, что его отец сидит, мальчика несколько раз пытались взять в приёмную семью, но эти попытки всегда заканчивались неудачей. Последняя такая попытка была вчера. Когда занятия окончились Анастасия оставила у себя своего маленького художника, остальных отправила в их группу. - Юра, это твой папа? – указала она на рисунок. - Да. - И ты помнишь, какой он? - Не знаю, - мальчик пожал плечами. – Маму и бабушку я не помню. Мне всё время говорили, что они улетели на небушко, но сейчас знаю, что они умерли и никогда не вернутся, а папа вернётся, поэтому у меня в памяти всегда всплывает его лицо, но только неясно, как в тумане. Я знаю, он вернётся очень скоро. И столько уверенности было в его словах, словно он чувствовал это. А может, так оно и было? - Анастасия Николаевна, - в студию заглянула воспитательница. – Юра у тебя. - Да. - К нему пришли, - она повернулась и произнесла. – Заходите! Зашёл мужчина. Его взгляд замер на мальчишке, на глазах показались слёзы. Юра взглянул на него и туман закрывающий образ отца в его воображении сразу рассеялся. - Па-па!!! – и бросился в его объятия. *** До вечера Анастасия не могла прийти в себя. Перед глазами стояла встреча его любимого ученика с отцом: «Похоже, Юра уйдёт от нас. Станет жить в нормальной семье, пойдёт в обычную школу. Странно это как-то. Обычно мы все ждали маму, а он отца. И ведь дождался! Самое удивительное его рисунки похожи на этого мужчины. Неужели у Юры такая зрительная память. Ведь ему тогда всего два года было. Жалко с ним расставаться. Но пусть он будет счастлив!» - Анастасия Николаевна, - к ней в комнату забежала воспитательница. - Твой Юра плачет, не хочет с папой расставаться. Похоже, и отец сейчас заплачет. Идём, выручай! - Как отца зовут? – спросила она на ходу. - Арсений Андреевич. *** - Юра, Юра! – бросилась к нему любимая учительница, обняла. – Успокойся! - Папа, не уходи! - Папа сейчас не может тебя взять с собой. Ему надо взять разрешение. Ведь ты живёшь здесь. Папа возьмёт это разрешение, и ты уйдёшь с ним, - подняла голову. – Правда ведь Арсений Андреевич? - Конечно! Сынок, я оформлю все документы и сразу тебя возьму, а ты пока побудешь… - С Анастасией Николаевной, - шепнула воспитательница. - … с Анастасией Николаевной - Папа, ты правда придёшь? - А мы сейчас запишем папин номер телефона и будем ему звонить, - предложила Настя. Мужчина тут же выхватил телефон и продиктовал номер. - Всё! Сейчас мы помашем папе рукой в окно, а потом позвоним. Пошли! Они долго махали друг другу. Затем позвонили. *** Папа приходил каждый день, а на выходные забирал Юру домой. Арсений собирал документы. Правда, бюрократизм, как всегда был на высоте. Проверяли всё и условия проживания, и где он собирается работать. К тому же ещё судимость и семья не полная. Вот уж и август на дворе, сына в школу надо готовить. С Женькой решили бизнес расширять, коль свободные деньги появились. В эти выходные решили Юре всё к школе купить. На следующей неделе будет суд и сын, навсегда вернётся в родной дом. Пришёл отец, чтобы взять сына на выходные. И тут к ним Анастасия подходит: - Арсений Андреевич, вот список, что Юре надо к школе. - Вот спасибо! – обрадовался тот. – Я, честно говоря, представления не имел, что и где брать. - Папа, а давай, Анастасию Николаевну возьмём завтра с собой, а то забудем что-нибудь, - неожиданно предложил Юра. - Сын, что ты говоришь? У Анастасии Николаевне, наверно, свои проблемы. - Особых нет, - пожала та плечами. - Настя, тогда идёмте завтра с нами. - Я не знаю, - но в глазах замелькали искорки радости. - Вы, где живёте? Мы с Юрой за вами заедем. - Я здесь и живу, - девушка виновато опустила голову. - Значит, сюда и заедим, - Арсений сделал вид, что не понял причину её смущения. А они оба не заметили хитрой улыбки на лице Юры. Взрослые даже подумать не могли, какие планы строятся в голове этого семилетнего мальчишки. *** Вот и суд прошёл. После суда отец с сыном пошли в детский дом забрать документы и вещи Юрия. Он попрощался с друзьями, раздал им купленные сладости. Попрощался с воспитателями и нянечками. После этого пошли в студию: - Анастасия Николаевна, теперь я навсегда ухожу домой. - Юрка, как же я без тебя буду, - на глазах учительницы показались слёзы. И тут мальчишка выдал: - Папа, а давай возьмём Анастасию Николаевну с собой навсегда. Вместе жить будем. Взрослые вздрогнули, встретились друг с другом взглядами. За эти секунды перед глазами пронеслись их прошлые жизни и… - Юра, что ты говоришь? – первой опомнилась Анастасия. Арсений ничего не сказал. *** На её телефоне заиграла мелодия. Глянула на дисплей и лицо засветилось радостью. - Здравствуй, Настя! - Здравствуйте, Арсений Андреевич! - В этом году первое сентября на воскресенье выпадает. Мы с Юрой решили отметить этот праздник в узком кругу. Вас приглашаем! *** Как весело отметили этот праздник. Весь день гуляли, затем приготовили праздничный обед их квартире. Вечером даже расходиться не хотелось. Но… Настя посмотрела на часы и встала. Вскочил и Арсений. Они стояли, глядя в глаза друг другу, не решаясь сказать самого главного. Обоим в душе хотелось любви, семейного счастья, но как трудно сделать этот первый шаг, первое движение. Подошёл Юра, взял за руки отца и свою любимую учительницу и соединил их ладони… и сердца… навечно! Источник https://dzen.ru/a/ZNi0n7k3snhCTArY .

Затянувшиеся роды деревенской молодухи вконец вымотали повивальную бабку. Измученная бессонной ночью, она к полудню задремала. Очнулась повитуха от куриного переполоха и мычания тельной коровы. В разноголосицу уличных звуков тревожно вплелись визгливый лай уличной дворняги и суматошный треск сороки-сплетницы. Толком не опомнившись ото сна, старушка испуганно глянула в окно. Там, за стеклом, белый свет серел на глазах, уступая черед черной ночи. Машинально перекрестившись на образа, перепуганная повитуха успела принять новорожденного до наступления темноты. Освободив младенца от перекрученной пуповины, она запеленала его и уложила рядом с матерью. Наощупь выбравшись в горницу, бабка объявила о появлении наследника. Дома она долго стояла перед иконами, вымаливая новорожденному здравия и удач. Знала повитуха по опыту, что деток, рожденных в солнечное затмение, удача обходит стороной. Истово била поклоны сердобольная старушка, не догадываясь, что безжалостная невезуха, опередив появление мальца на долю секунды, прикипела к синюшному телу первенца второй кожей. - « - Черная примета повитухи сработала через семь лет, когда сыпной тиф свалил Петькиных родителей. Чудом выжившего малолетку определили в приют, где он обучился грамоте и слесарному делу. На заводе, куда его направили после детского дома, юноша познакомился с соседкой по цеху. Смешливая Тая околдовала парня толстой косой по пояс, лучистыми глазами, белозубой улыбкой, осиной талией. Не успели оба опомниться, как народилась дочка Верочка. С ямочками на щечках в бабку; улыбчивая в деда, голубоглазая в Петьку; с родинкой на виске в маму. Правда, коротким оказалось семейное счастье. За неделю сгорела Тая от родовой лихорадки, оставив отцу-горемыке грудное дитя. Вдоволь намыкавшись с малышкой, Петька подыскал деревенскую кормилицу. Та переселилась со своей полугодовалой дочерью в Петькину комнату заводской коммуналки. Когда Верочка отчетливо выговорила святое слово «МАМА», Петька без раздумий женился на кормилице, удочерив ее дитя. - « - Любовь с кормилицей не задалась. Семейный союз, лишенный уюта и тепла, удерживался лишь привязанностью Верочки к новой матери. Спокойный за дочь, Петр уезжал в длительные командировки от завода на испытания нового трактора. Частые отъезды на целинные просторы, отвлекали от бесцветной семейной жизни, а враждебность падчерицы и безразличие жены с годами вошли в привычку. Уход в военное ополчение не вызвал у бывшей кормилицы переполоха и горечи. Те же недовольно сжатые губы, холодный поцелуй в щеку, пустые глаза. До призывного пункта Петра провожала только десятилетняя Верочка. Вцепившись в отцовский рукав шинели, девчушка твердила только одну фразу: - Папка, родненький… Ты только вернись… Тошно мне без тебя… Не представляешь, как тошно…- - « - Забившись в угол теплушки, Петр с болью вспоминал застывшие слезы в дочерних глазах и ее надрывный шепот. Сжималось отцовское сердце от разлуки с родной душой; от неизвестности, в которую уносил военный эшелон; от страха перед налетевшей войной, спутавшей все планы. А состав с ополченцами споро летел в ноябрьское предзимье. Тревожный перестук колес заглушался ядреными частушками в исполнении прокуренных голосов. Клубы табачного дыма, приправленные едким мужским потом, плавили залетающие из приоткрытых окон снежинки. Черно-белые березы за окном резво отсчитывали военные версты призывников. Внезапные вой и грохот оборвали песню на полуслове. Ураганная волна смела вагоны к подножию откоса, искорежив рельсы. Выбравшись из окна, оказавшегося у самой земли, оглушенный Петр увидел в небе чужие самолеты. Из их люков летела на землю смерть. Она косила новобранцев и расцвечивала белизну первого снега в непривычные алые оттенки. По приказу молоденького лейтенанта, выжившие ополченцы рванули к спасительному лесу, заглушая чавканьем осенней хляби стоны раненых. Осенний лес не проявил привычного гостеприимства, слегка прикрыв оголенной кроной горстку служивых. Усилившийся к вечеру мороз заставил их утеплиться свитерами, носками да портянками из заплечных мешков. Лишь у охрипшего лейтенанта не было подобного запаса. Его сияющие хромовые сапоги вскоре утратили франтоватый блеск, безусое лицо посерело от холода, а оголенная шея покрылась багровой гусиной кожей. Но окоченевший от холода командир упрямо вел остатки уцелевшего взвода по кабаньим тропам назад, в пункт отправления. На пятые сутки похода закончились казенный паек и домашняя снедь. Силы поддерживались только снегом, еловой хвоей, да древесной корой. Каждое утро командир вычеркивал из своего списка отданную Богу душу, а лесное бездорожье, растянутое на целую сотню верст, получало мзду в виде окоченевших тел. Чуть позже, ко всем напастям добавилась еще одна. Слег в горячке обезноженный лейтенант. Петр стащил промерзшие сапоги с распухших ног лейтенанта, растер докрасна сизые ступни и плотно обмотал их свитером. Пропихнув получившийся вязаный кокон в горловину своего вещмешка с набитым сеном, ополченец уложил немощного офицера на лапник сломанной ели и повел по офицерскому компасу уцелевших ополченцев. Обессиленные призывники потеряли счет дням, когда со своей хвойной волокушей набрели на поселковый фельдшерский пункт. Осматривая истощенных беженцев, местный эскулап удивлялся, как обмороженные люди с воспаленными легкими и кровоточащими язвами на ногах, смогли одолеть трехнедельный переход по зимнему лесу. Чтобы выходить уцелевших ополченцев, потребовался целый месяц. Лейтенант, так и не очнувшийся от больного бреда, был с оказией переправлен в лазарет. Когда носилки с молодым офицером поднимали в крытый кузов машины, Петр уловил шепот фельдшера: - Не жилец. - - « - Домой Петр вернулся к крещенью. Переступив порог коммуналки, он невольно напрягся, не услышав Верочкиного говора. Узнав от жены, что дочка со скарлатиной лежит в ближайшей больнице, он помчался в детское отделение. Земля ушла из-под ног, когда узнал об эвакуации больных детей в Ташкент. Очнувшись от резкого запаха нашатыря, Петр увидел хлопотавшую фигуру в белом халате и себя, лежащим на полу. Утратив смысл жизни, Петр обреченно брел по вечерним улицам, пока не увидел кованые ворота маленькой церквушки. Отряхнув валенки от налипшего снега, он вошел в притвор. Перед иконой Богоматери Петр невольно замер. Глаза Святой Девы взирали на прихожанина с непривычным участием, состраданием и доверием. От трепета и благоговения заплакало сердце и, не стесняясь навернувшихся слез, Петр принялся читать заученные в детстве молитвы. Этой неумелой исповедью Петр молил Пречистую защитить дочь от хвори, напастей, злых людей и лютого врага. Вдруг от легкого сквозняка затрепетало лампадное пламя. На мгновение показалось, что печальный лик иконы осветился улыбкой. Это краткое видение слегка облегчило душу, вселив надежду в лучшие перемены. Родной тракторный завод перестроился на выпуск танков. До самой Победы Петр жил на производстве, не имея желания видеться с домашними. К завершению войны предприятие перешло на привычную продукцию. Предвоенная модель тракторов дополнилась новшествами и оснастилась мощными плугами. Их отвалы легко вспарывали многолетний дерн целинных земель, обнажая плодородный слой почвы. Испытания на просторах Казахстана проводила команда Петра. Первый послевоенный урожай насытил оголодавшую страну хлебом, заполнив до отказа народные закрома. Карточки и пайки ушли в тягостное прошлое. Всех работников, причастных к изобретению мощной тракторной техники представили к правительственной награде. В списках счастливчиков значился и Петр. - Мы непременно купим машину, Петя,- хлопотала жена, накрывая стол после долгой разлуки. -А потом дачу. Без дачи деткам нельзя, верно?- заглядывая мужу в глаза, спрашивала бывшая кормилица. В унисон звяканью ложек и вилок, из-за перегородки раздался детский рев. Жена поспешила за ширму и чуть позже появилась с заспанным малышом на руках. - Это твой сын Игорь, - не смущаясь, пояснила жена. - Как видишь, пришлось назвать мальчика самой. Ты же безвылазно жил на своем заводе, - проворковала жена. - Игорек, это твой папа,- продолжала жена, передавая малыша Петру. Годовалое существо поначалу с интересом рассматривало незнакомого человека, а потом, насупившись, залилось звонким плачем. Не стал Петр выяснять подробности появления Игорька. В этой, некогда родной коммуналке, все было тошно. И тяжкий воздух, и лживая жена, и непривычные разносолы, и чужие дети. Петр ждал высокой премии, чтобы уехать в далекий Ташкент и разыскать Верочку. Отцовским нутром чувствовал, что жива дочка. Молча, без скандалов и упреков, Петр собрал оставшиеся вещи в чемодан и перебрался в заводское общежитие. Когда в «Правде» появился правительственный приказ о награждении, фамилии Петра в списке счастливчиков не оказалось. Мстительная невезуха нашла ему достойную замену в лице парторга далекого казахского колхоза. - « - - Ей, верхолаз! Смотри, не навернись! А то ведь прибьешь ненароком! – раздалось с земли знакомое ехидство. - Прибьешь такого, как же, - узнав соседа по голосу, проворчал с верхотуры Петр. Упираясь ногами в перекладину приставленной лестницы, он латал крышу отцовского дома шифером. Приспособив лист на нужное место, Петр по-стариковски пробурчал; – Явился, не запылился. Помнит, шельма, что вчера пузырь не допили. - Сосед Василий был жилистым, тягущим, легким на ногу и смешливым. Его моложавость не вязалась с пенсионным возрастом. А ведь полвойны за плечами, метины от ранений по всему телу, медалей целая гора… Порода, видать, такая живучая. Правда, под хмельком, иногда рассказывал о Сталинградской битве, переправе через Волгу, о медсанбате. При этом глох Васькин голос, старческие морщины секли лицо и темнели его выцветшие глаза под стать волжской воде, почерневшей от людской крови. - " - - Знаешь, Петь, что самое страшное на войне? - сипло спросил Василий. - Самое страшное, это хоронить убитых детей… Сколько же ангельских душ полегло в том пекле, не счесть… Ну ладно, солдаты… Это их долг…, а дети… Мать честная… Ответь, Петь, какой был вред немцу от несмышленышей? Не стреляют, не взрывают… Веришь, они мне до сих пор снятся… Маленькие такие… Кто в платьишках, кто в штанишках… И для всех один крест из двух перевязанных палок… Петр разлил по стопкам водку. Опорожнил одним глотком, поперхнувшись горечью. Закашлялся, смахнул ладонью слезу, навернувшуюся от натуги. Налил еще. Себе и соседу. От Васькиной исповеди и навалившейся сердечной боли казалось, что невидимый палач бесцеремонно сдирал кожу живьем, посыпав жгучим перцем оголенные мышцы. Запекшиеся губы бывшего ополченца машинально твердили: - Царица Небесная, неужели и моя Верочка под самодельным крестом где-то схоронена… Господи, дай мне сил пережить ее погибель… Во дворе неистово заверещала вещунья-сорока. Ее перепуганный треск дружно поддержали заливистый лай соседской дворняги и неурочный петушиный клич. От черных туч, внезапно набежавших на небо, потемнело в наследном доме. Полыхнула молния, осветившая суровый лик Богородицы в красном углу. От раската грома вздрогнули стены отцовского дома, и тревожно звякнула посуда на столе. - Петь, глянь! К тебе, кажись, гости: два мужика и баба,- произнес Васька, прилипший к окну. Не притронувшись к наполненной стопке, Петр поспешил на крыльцо. Там, стряхивая с себя дождевые капли, стояла голубоглазая Верочка с памятной родинкой на виске. Рослый подросток походил на самого Петра в годы отрочества. Волевая внешность седовласого мужчины на костылях невольно вернула в ноябрь сорок первого года, когда война для ополченца закончилась, не начавшись. В нем, одноногом инвалиде, Петр признал офицера из заснеженного леса, выжившего вопреки прогнозам деревенского фельдшера. - « - Невезуха, очумевшая от долготерпения Петра и неожиданной развязки, неохотно сползла с хозяйского тела и, подхваченная сквозняком, нелепо растянулась на мокрой траве. Шустрый галчонок подцепил невезуху острым клювом, разодрал ее в клочья и утолил голод свалившейся с небес манной. Зоя Иванова

Влада Черненко. Маркиза и Лев.

Лидия Раевская.

Лидия Раевская.

Первая брачная ночь. Валентина Телухова В маленькой комнате учительского общежития за столиком, покрытым тяжелой скатертью с бахромой, сидела молодая учительница - Нина Александровна. Было ей всего двадцать четыре года от роду. И собой она была хороша. Пушистые волосы темной лавиной лежали на её плечах. По будням с помощью шпилек она собирала их в пучок, но они, непослушные, упрямыми волнистыми прядками обрамляли её лицо и делали его привлекательнее. Классические черты лица позволяли назвать её красавицей. Сияющие серые глаза Нины Александровны смотрели на мир доброжелательно. Звонкий и высокий голос был слышен даже в коридоре школы, когда она вела уроки у своих любимых второклассников. Она работала с ними уже второй год. Не у всех у них все получалось. Никак не шла учеба у Полякова Васи. И писал он плохо. Пропускал все гласные звуки. Фамилию свою писал четырьмя согласными буквами - ПЛКВ. -Египтянин ты мой! Так, как ты - писали египтяне. Ты - не одинок. Человечество не сразу уловило и выделило гласные звуки в речи. Но оно - справилось. Значит справишься и ты! Теперь, во втором классе Вася уже писал диктанты на четверки. Преодолел преграду. Справился. Мало кто знал, что почти полгода Вася ходил к Нине Александровне на индивидуальные занятия к ней в общежитие. Садился у стола. Они с молодой учительницей брали книгу сказок и превращали каждую сказку в балладу. Они тексты пели! И так Вася постигал мир гласных звуков! -В некотором ца-а-а-рстве, в некотором государстве-е-е-е! - слышалось в коридоре. Теперь за окном стоял месяц март. Нина смотрела через промытое окно на куст черемухи, который рос под окном. Она думала о том, что в природе все устроено мудро. Весной Земля каждый год переживает радость обновления. Деревья теряют свою листву осенью. Считается, что всю. Но на старой черемухе все-таки оставались прошлогодние листья. Почему ни снег, ни ветер, ни зимний буран так и не заставили их оторваться от родной ветки? Сиротливыми коричневыми комочками несколько пожухлых листочков черемухи виднелись в сплетении гибких веток. Удержались. Но весной появятся новые листочки, а ворох отживших листьев появится из-под зимнего снега у самых корней черемухи. Но они так и останутся - прошлогодней листвой. Черемуха при всем своем желании не поднимет их с земли и не вернет на свои ветки. Крона дерева обновится полностью. Почему же у людей все не так просто, как у живых деревьев? Прошлое совсем не похоже на ворох листьев весной под деревцем. Некоторые события, как застрявшие в кроне листья, остаются с человеком навсегда. Нет, нет, да и подкинет услужливая память то один эпизод из прошлого, то другой. Хорошо, когда эти воспоминания - светлые. Вот она - молодая студентка педагогического колледжа. Техникума, как он назывался в годы её студенчества. Ей еще нет и восемнадцати лет, но она устроилась на временную работу в цех по выпечке пирожков. Заводик почти рядом с домом. Но Егор приезжает за ней после смены на велосипеде. Она понимает, что ему нравится возить её на рамке велосипеда. Ведь так он её почти обнимал! На виду у всех. Она навряд ли бы согласилась прокатиться с ним, если бы так не уставала. И вот однажды ей показалось, что Егор смотрит ей за вырез платья. Ах так? Незаметно она достала тогда из сумочки маленькую коробочку пудры, открыла её. И вот - только он неприлично близко склонился к ней - на, ему пудрой прямо в лицо. Слетели в кювет. Оба ушиблись. Оба хохотали почему-то от вида друг друга. Потом она несла отпавшее колесо, а Егор перевернул велосипед и вел его по улице на уцелевшем заднем колесе приподнимая за руль. А цепь велосипедная с каким-то странным скрипом волочилась по земле. И от этих звуков все собаки за высокими заборами деревянных домов громко и сердито лаяли. -Все! Последний раз я за тобой приехал. Так и вышло, что последний. В армию пришла ему повестка. Нина проводила его легко. Переписка была бурной. Она и не поверила никому, когда ей сказали,что Егора уже нет на свете. Не поверила,но побежала к нему домой. Была какая-то зловещая тишина вокруг. На веранде на двух табуретках стоял оцинкованный гроб с окошечком. А там, за этим окошечком она увидела родное лицо. Она повернулась и пошла прочь от этого ужаса. Она шла, а ноги отказывали ей. Упала она на улице. Её увидели соседи. Подняли, на руках отнесли домой. Она лежала совсем безучастная ко всему. Не говорила ни слова. Смотрела перед собой - и все. Отец открывал ей рот с помощью ложки, разжимал сжатые зубы и лил ей в рот бульон. Она не хотела глотать. -Живи! - говорил он ей. - Не смей уходить за ним следом. Живи! Она поднялась через три дня. Другая. Раненая птичка. Так говорил о ней отец. -Ничего, ничего! Время залечит раны. Отец знал, что говорил. Он был на войне. Она смирилась с потерей любимого. Даже попыталась построить личную жизнь. На обломках. Не построила. И уехала учительствовать в дальнюю деревню. А дети её отогрели. Деревенские ухажеры тоже пытались привлечь её внимание. Да не тут то было. Никого она не приветила. Островки воспоминаний, как те, застрявшие прошлогодние листья, были еще живы. Только весна играла с ней. Солнышко грело ласково. Капель звенела радостно. Возродись! Я даю тебе пример! В комнату её кто-то робко постучал. -Входите, не заперто! Дверь открылась, вошел Алексей - первый парень на деревне. За ним "бегали" все незамужние девушки села, да и замужние посматривали одобрительно. В самом деле явился прямо в середине зимы в летной курсантской форме. По состоянию здоровья был отчислен из летного училища. Не выдерживал перегрузок на летной практике. Устроился водителем в совхоз после окончания курсов. Девушка его не дождалась. Вышла замуж. Именно поэтому он стал на всех остальных посматривать свысока. Он им назначил цену. И она была невелика. Орлиный взгляд карих глаз, высокий рост, легкая походка, прекрасный певческий голос, выправка, обходительность - делали его неотразимым. -Вы ко мне по делу? - удивленно спросила Нина, поворачиваясь к нему. -Да можно и так сказать. Я свататься пришел. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Свататься он пришел! В честь чего? Никаких знаков внимания, шапочное знакомство, не более того, и вот он - нарисовался. Свататься пришел! Она - не телка в стойле. Чтобы вот так вот, накинуть веревочку и повести за собой. Нина возмутилась. -То есть, Вы хотите сказать, что Вы меня любите? Голос её звенел от напряжения. -Да что вы ,бабы, с этой любовью носитесь? Я уже своё отлюбил один раз. Нет. Я не люблю. Но замуж зову. Мы по возрасту подходим друг другу. Нам пора семьи заводить. А для этого достаточно уважения. Я очень хорошо к тебе отношусь. (Так мы уже перешли на "ты"?) Ты - симпатичная, умная, детей любишь, а они - тебя. Значит, будешь хорошей матерью моим ребятишкам. Нашим ребятишкам. Я тебя не в блуд зову. Я зову тебя замуж. Да. Я думаю, что может и не получится у нас. Всякое бывает. Тогда разойдемся. Что мы теряем? Тебе двадцать четыре года, а мне - двадцать пять. Давай, попробуем! -Но я тебя тоже не люблю! -Да я догадываюсь. Так что ты мне скажешь? Каков будет твой положительный ответ? -Нет,- так и рвалось слово с губ, - кто же так замуж выходит? Но за окном так звенела капель, солнце светило так ласково, и ветки черемухи под окном уже не хрустели от мороза, а гнулись о т ласкового весеннего ветерка, и все вокруг пробуждалось от зимнего сна. Она посмотрела, посмотрела на синь неба высокого, на даль поля,на рощицу вдали и вдруг тихо кивнула головой. -Давай, попробуем. Алексей обрадовался, улыбнулся ей. -Вот и молодец! Правильно решила! Оказывается, у него дома уже собралась вся его многочисленная родня, и её там все ждут, чтобы обговорить предстоящую свадьбу. А завтра они должны подать заявление, когда договорятся о дне торжества. Свадьбу назначили чрез две недели. И все две недели Алексей исправно ходил к ней в общежитие. Больше молчал. Сидел у окна на стуле, а она писала рабочие планы. Он брал книги с её полки. Читал. -Я тебя к себе приучаю, - говорил он с улыбкой, - а то сядем за свадебный стол, как чужие. Они уже съездили в город и купили ему костюм, ей - свадебное платье и фату. Купили и золотые кольца. И все равно какая-то незримая стена отчуждения была между ними. -Да что же я делаю? И зачем? И нельзя ли отказаться от этого всего, пока еще не поздно. Свадьба была шумной и очень веселой. Только в третьем часу ночи они всех гостей устроили на ночлег. Родители Нины остались в её общежитии, в её комнатке. Его родственники - в его доме. Они пришли к Алеше. Мать его растерянно развела руками. -А про вас я и не подумала. Решила что в общежитие пойдете. А знаете, идите в летнюю кухню. Я вам тулуп дам. Натопишь, Алексей, печку. Тулуп волочился по мартовскому снегу. Кухня была хоть и с печкой, но такой холодной, что согреться в ней не было никакой возможности. Алексей набил топку печки дровами. Но все равно тепла не было. -Я просто упаду сейчас от усталости, честное слово! Не могу я ждать, когда кухня нагреется. -Сейчас, сейчас! В углу кухни стоял деревянный топчан. Ни чем не покрытый. Алексей расстелил на нем часть полушубка, сам лег спиной к холодной стене. Нина не посмела в этом холоде снять свадебное платье. В нем и легла. Только фату сняла. Молодой муж тоже не снял даже свадебный пиджак, а только распахнул его. Подушки не было. Нина легла на руку своего мужа. Он так крепко обнял её, так бережно укутал полой тулупа, и так держал её практически в своих объятиях, что она впервые почувствовала к нему то тепло, которое так долго не просыпалось в её душе. Как-будто она шла- шла по тернистой дороге, а теперь вот пришла. И это - её пристань. Он и не спал почти до утра. Все укутывал её и укутывал. Оберегал и защищал. Но и она все время беспокоилась о нем. Свои тонкие руки она просунула под его пиджак, а своими ладонями закрывала ему спину. Стена за его спиной была почти ледяная. Так они и пролежали рядом в какой-то странной полудреме. И во время этого странного сна рождалась их человеческая близость. Стена отчуждения исчезала. Потом, через много лет, она спросила его об этой ночи. Почему он не настаивал на близости? -А мы куда-то торопились? У нас впереди вся жизнь была. Вот и помнила бы ты этот топчан, да этот холод. Простыть хотела? А так у нас есть что вспомнить более приятное. Он смутил её своими словами. К тому времени они уже растили двоих своих детей, но способности смущаться она не утратила. И опять звенела капель очередной весны! И эти звуки опять дарили кому-то новую надежду на возрождение. И дрожали и крошились пожухлые прошлогодние листья в кроне старой черемухи под окнами общежития...

Ребёнок в детском лагере уже две недели, к началу третьей недели я начала ощущать некоторую странную тоску и желание кого-то кормить овсянкой. Муж с готовностью подставляет себя под мой материнский инстинкт, но мне этого мало. Начала готовить блины, в голове теплится мысль о бисквитном пироге с клубникой. А до этого ничего нам не мешало наслаждаться одиночеством, покупать фастфуд, пить вино, ходить по дому в трусах и хватать друг друга за мягкое. В лагерь же так просто не примут, там всё строго. Сначала денег взяли. Говорят у нас вип оздоровительный и вожатые с аниматорами будут работать на износ. Кормëжка шесть раз в день, питание исключительно целебное. После этого выдали два листа со списком всего запрещённого, а так же список необходимых прививок и анализов. С запрещëнкой я ознакомилась бегло, четко поняла одно, ребёнку с собой в лагерь нельзя давать мясные субпродукты, зельц, холодец и другие ценные вещи, а вот с анализами пришлось немножко разобраться. Все анализы со сроком годности, само собой, справка тоже действует только три дня, открыли календарь, составили расписание. Наступает время Че. Ребенку нужно сдать коричневый анализ, а ему не хочется. Стоим, размышляем. Может, говорю, его накормить овсянкой, потом залить всё компотом и взболтать? А может испугать его сильно? Компот из сухофруктов! Или курага? размочим в кипятке и полкило скормим. Ребенок слушал слушал это всё потом быстренько собрал все ресурсы и выдал анализ. Вот радости то. Надеюсь, что он идеальный? Спросила я строгим голосом, вспоминая про оздоровительный вип, отданные деньги и измождëнных вожатых. Федя постарался меня убедить, что руки он моет регулярно, а привычки вылизывать перила у него нет. Анализы были отличные. Собирали как в армию. Носки трусы, футболки кеды кроссовки тапки. Все смущались, что много вещей получается. Но в день заселения увидели багаж остальных ребят, и скажу вам, друзья, современные дети ни в чём себе не отказывают. Родители волокли по асфальту чемоданы, тащили сумки, держали пакеты. Вип дети, довольные весёлые на фоне родителей с потными лицами, которые изо всех сил осуществляют им счастливое детство. Между родителей бегает Главная медичка и орёт, чтоб держали дистанцию. Возле огромной ели, на жгучем солнце, медсестра ищет в детских волосах вши. Вожатые распределяют не вшивых по комнатам, на соснах скачут белки и кидаются шишками в детей, которые хозяева лагеря. Первым делом мы, конечно, позвали гостей на дачу и там на радостях напились до такой степени, что чуть не пошли голенькими купаться под луной. Соседи, как обычно, смотрели на нас с осуждением, а мы в этом году опять не поставили забор, чтоб он отбивал осуждающие взгляды. Под песню Дельтаплан бегали по участку в купальниках и бросали мячи в бассейн. Потом как обычно, песни, танцы, беседы о прививках, политике и прививках в политике. Вести разгульную жизнь очень хорошо и приятно, особенно если в этот момент никакой ребёнок не берет с тебя пример и не запоминает на лету непристойные слова и выражения. Нам было так весело, что мы забыли о существовании ребёнка, до того самого момента, пока он нам не позвонил. Звонит, весь в страданиях. Ну ещё бы, конечно. Телефоны отняли, фастфуд запретили. С утра до вечера то стройся, то веселись, то в викторине участвуй. Мастерклассы по рисованию перемежаются уроками игры на гитаре, после игры на гитаре подвижные спортивные игры, завтраки, обеды, ужины, полдники вечерники и перекусы а на финалочку обязательная дискотека. Не жизнь а сплошное мучение для молодого организма. Тихий час целых три часа, хочешь спи хочешь в беседке книги читай. Не до шуток. Мы с папиком немножко труханули, что он от такой жизни домой запросится и нам придётся снова надевать трусы и благопристойность. Но потом вспомнили про оплату и я чётко сказала - ной не ной, забирать не буду. Ищи плюсы в ситуации. Перед сном вам дают коржики с мармеладной начинкой и фруктовый йогурт. А на дискотеке можно выучить парочку занимательных па. Дома такого разносола нет. Дома фастфуд, пыль, алкоголь и дурные примеры. И звони матери только на позитиве. Эти современные дети окончательно охренели. В попу им дуй тёплым воздухом и чтоб температура была не выше 36 градусов. В лагерь их отдай, вожатым на радость, потом ещё к лагерю приезжай, стой там на проходной как проститутка, чтоб передать пакет со сменными труселями и шорты с контрабандной жевачкой, распиханной по карманам. А каждый пакет строго досматривают на предмет запрещëнки. Мало ли, вдруг кто-то принесёт мясные субпродукты или зельц. Поговаривают - некоторые отважные родители пытались за забор передать гамбургер. Нас в детстве не так воспитывали. Выжил и ладно. А тут чем больше с ними сюсюсю, тем больше они недовольны. Мастерклас у них, видите ли, был недостаточно сложным. Подвижные игры у них недостаточно подвижные. Вожатые недостаточно вожатые и еда недостаточно вредная. Впервые за многие лета мне показалось, что пороть детей ссаной тряпкой - это не такой уж плохой метод. После строжайшей промывки мозга на предмет "да вы все там охренели" я отдала телефон отцу и сказала - ты рожал ты и воспитывай. И вот уж две недели он в лагере, звонил каждый день с позитивным отчетом о прожитом дне, скоро дембель, и я снова стану матерью...)) Автор Рада Маслова