КЕДР

— Петр Ильич, ты бы хоть занавески открыл, — голос соседки, бабы Маши, звучал приглушенно, пробиваясь сквозь вату оконных рам, проклеенных на зиму бумагой. — Третий день хожу мимо — как склеп у тебя. Живой ли?
Петр, сидевший на крыльце и точивший старый охотничий нож о брусок, даже не поднял головы. Вжик-вжик. Мерный, успокаивающий звук.
— Живой, Мария, живой. Чего мне сделается? — буркнул он наконец, сдувая металлическую пыль с лезвия. — А занавески… К чему? Солнце нынче скупое, а на грязь смотреть тошно.
— Ох, бирюк, — вздохнула соседка, переминаясь с ноги на ногу у калитки. — Одичал ты, Петя. Анна твоя, царствие ей небесное, такого бы не стерпела. Она свет любила.
При упоминании жены рука Петра дрогнула. Нож соскользнул, оставляя тонкую царапину на большом пальце. Выступила капля крови — густая, темная, как переспелая брусника.
— Иди, Маша, иди, — тихо, но твердо сказал он. — У тебя козы не доены. А у меня… дела.
— Какие дела у покойника в отпуске? — проворчала она, уходя, но Петр знал: она права. Именно так он себя и чувствовал. Покойником в бессрочном отпуске.
Деревня умирала не так, как умирают люди — в судорогах и боли. Она угасала тихо, словно старая свеча, у которой кончился воск. Не было ни громких прощаний, ни хлопанья дверьми, ни плача на разъезженных дорогах. Просто каждый год, словно по чьему-то безмолвному указу, гасло еще одно окно. Зарастала жгучей, высокой крапивой еще одна тропинка, ведущая к чьему-то крыльцу, и скрип колодезного журавля становился все более одиноким, превращаясь в единственный голос этой пустоши.
Петр Ильич жил на самом краю, там, где огороды, когда-то плодородные и ухоженные, теперь упирались в темную, неприветливую стену старого ельника. Ему исполнилось семьдесят. Возраст для здешних мест, где мужики редко дотягивали до пенсии, солидный, но не предельный. Однако Петр чувствовал себя глубоким, древним стариком. Дело было не в болезнях — тело его, жилистое, крепкое, словно сплетенное из узловатых дубовых корней и выдубленное ветрами, еще служило исправно. Он мог свалить сосну, переколоть машину дров, пройти десять верст по болоту.
Старость была внутри. Она не болела в суставах, она оседала на душе тяжелой, серой пылью, похожей на ту, что годами копилась в дальних углах его столярной мастерской, куда не дотягивался веник. Это была пыль сожалений, несказанных слов и одиночества.
Мастерская была его храмом и его добровольной темницей. Это было отдельное строение во дворе, срубленное еще его отцом. Здесь всегда пахло особым коктейлем запахов, который был слаще любых духов: горьковатой стружкой, сладкой олифой, пчелиным воском и сухим временем. Вдоль стен, на потемневших от времени щитах, висели стамески, рубанки, долота, фуганки — сотни инструментов. У каждого было свое имя, свой характер и своя память о тепле его рук.
Когда-то, в другой жизни, к нему приезжали из города. Заказывали резные наличники, кружевные, словно пена; дубовые столы, за которыми могли уместиться три поколения; буфеты с хитрыми потайными замками. Люди гладили полированное дерево и говорили с придыханием: «У Петра Ильича руки золотые, богом поцелованные».
— Золотые-то золотые, да язык помелом, — добавляли обычно шепотом, выходя за ворота. — Язва, а не мужик.
Характер у мастера и впрямь был тяжелый, как сырой сучок в березовом полене, о который тупится любой топор. Он патологически не терпел глупости, ненавидел халтуру, не прощал ошибок ни себе, ни другим, и всегда говорил правду в лицо. Даже если эта правда колола глаза и была никому не нужна. С годами эта принципиальность, лишенная мягкости, превратилась в желчность.
Жена его, тихая, светлоглазая и бесконечно терпеливая Анна, была единственной, кто умел гасить его вспышки. Она ушла в мир иной пять лет назад, сгорев от болезни за пару месяцев. С ее уходом из дома ушел свет. С детьми — сыном Виктором и дочерью Еленой — он разругался в пух и прах сразу после похорон. Виктор звал отца к себе на север, но Петр высмеял его тесную квартиру. Елена пыталась нанять сиделку, но получила отповедь.
— Я не немощный! — кричал тогда Петр. — А вы стервятники, только и ждете, когда дом освобожу!
Сын уехал, хлопнув дверью. Дочь — в большой город, искать справедливости в судах и строить карьеру, подальше от отцовского деспотизма. Десять лет он толком не слышал их голосов, только сухие открытки на Новый год.
В последнее время Петр Ильич все чаще ловил себя на липкой, тягучей мысли, что делать ему здесь больше нечего. Заказов не было — кому в вымирающей деревне, где доживали свой век одни старухи, нужны резные буфеты? Друзей не осталось — кто умер, кто спился, кто уехал. Даже спорить стало не с кем. Телевизор он не смотрел, считая его «ящиком для дураков».
И тогда, в одну из бессонных ночей, слушая, как осенний дождь барабанит по крыше, он принял решение. Он сделает свою последнюю работу. Magnum opus. Не стол, не шкаф, не дверь. Он сделает себе лодку.
В его библиотеке была старая книга о северных народах и викингах. Он перечитывал её сотни раз. Его заворожила идея погребальной ладьи. Он не хотел гнить в сосновом ящике, сколоченном местным пьяницей-плотником. Он хотел уйти красиво.
Это будет не простая плоскодонка для рыбалки на карася, а настоящая ладья. Резная, легкая, стремительная, с высоким носом. Он представлял, как ляжет в нее, когда придет срок — может, через месяц, а может, к весне — и эта лодка станет его последним пристанищем. В деревнях раньше гробы готовили заранее, хранили на чердаках, набивая стружкой. Петр решил, что его «гроб» будет произведением искусства.
Ему нужен был материал. Сосна не годилась — слишком проста. Дуб — слишком тяжел. Ему нужен был кедр. Особый кедр. Не тот рыхлый, что идет на вагонку для бань, а звенящий, выдержанный, с плотной, маслянистой древесиной, которая под острой стамеской вскрывается, как сливочное масло, и пахнет вечностью.
Утром холодного ноябрьского вторника Петр готовился как на войну или в паломничество. Он надел старый, прожженный в нескольких местах ватник, подпоясался широким кожаным ремнем, на котором висели ножны. Сунул за пояс верный топорик, проверил заточку.
Выйдя из дома, он вдохнул воздух. Небо было низким, свинцово-серым, тяжелым, оно буквально лежало на верхушках деревьев, обещая скорый и долгий снег.
Лес начинался сразу за гнилым забором его участка. Петр знал этот лес наизусть, лучше, чем линии на собственной ладони. В молодости, до того как полностью уйти в столярное дело, он десять лет проработал здесь лесничим. Он знал каждую просеку, каждый овраг, каждую барсучью нору. Он помнил, где растут лучшие рыжики, а где земля кислая и ничего кроме мха не родит.
Он шел уверенно, несмотря на возраст, пружинисто перешагивая через валежник, инстинктивно выбирая места, куда поставить ногу.
Воздух был морозным, колючим и чистым до головокружения. Лес молчал, торжественно и строго готовясь к зиме. Запахи прелой листвы уже были скованы холодом. Только дробный стук дятла где-то в недосягаемой вышине нарушал эту звенящую тишину, подчеркивая её глубину. Петр искал дерево, которое приметил еще год назад — огромный, старый сибирский кедр, чудом выросший на возвышенности у Дальнего ручья. Это дерево стояло особняком, словно король в изгнании.
Но до ручья он не дошел.
В смешанном перелеске, в странном, сумеречном месте, где белоствольные березы перемежались с мрачными, замшелыми елями, Петр заметил движение. Периферийным зрением он уловил темный мазок на фоне белесой травы. Он остановился мгновенно, превратившись в статую. Прищурился. Зрение у него, несмотря на годы, оставалось острым — профессиональная черта мастера, привыкшего видеть миллиметровые зазоры и волосяные трещины.
У старого, сухого дерева, давно погибшего, расколотого молнией пополам и полого внутри, крутился зверек. Темный, гибкий, быстрый, как ртуть.
— Соболь? — удивился Петр вслух, и пар вырвался из его рта белым облачком.
Соболь для этих мест, близких к жилью, был невероятной редкостью. Обычно эти скрытные хищники, "мягкое золото" тайги, держались в глухомани, подальше от человеческого запаха. Но этот вел себя не просто неосторожно, а странно, почти безумно. Он не убегал, не охотился. Он подбегал к черной расщелине у корней мертвого дерева, заглядывал внутрь, отскакивал, издавал странные цокающие, урчащие звуки, бил хвостом и снова возвращался.
Петр замер. Охотничьего азарта в нем не было, он давно перестал стрелять зверей, предпочитая "убивать" только деревья ради искусства. Но любопытство, то самое, что заставляет нас заглядывать в чужие окна, взяло верх. Что может заставить осторожного, умнейшего хищника так рисковать и шуметь при виде человека?
Старик медленно двинулся вперед, стараясь не хрустнуть веткой, перенося вес тела плавно. Соболь заметил его сразу. Зверек встал на задние лапы, выгнулся струной. Блеснули черные бусины глаз — умные, внимательные. Он не убежал. Он отбежал на пару метров, остановился и снова посмотрел на дупло, потом на Петра. Словно звал. Словно говорил: "Ну, иди же сюда, непонятливый двуногий!"
— Чего тебе, шельма? — проворчал Петр, чувствуя странный холодок по спине. — Там мышь, что ли, жирная? Или клад нашел?
Он подошел к сухому дереву вплотную. Соболь отскочил на безопасное расстояние, взлетел на ветку соседней ели и замер, свесив пушистый хвост. Казалось, он с напряжением наблюдал за действиями человека.
Петр наклонился к расщелине. Из темной глубины дупла тянуло сыростью, плесенью и гнилью веков. Сначала он ничего не услышал. Тишина. Потом, прислушавшись, задержав дыхание, уловил слабый, едва различимый звук. Не писк мыши, не шипение змеи.
Это был плач. Скулеж. Тихий, полный такого беспросветного отчаяния и безнадежности, что у Петра сжалось сердце.
Он снял грубую брезентовую рукавицу, сунул голую руку в дупло. Пусто. Глубоко. Дна не достать. Он встал на колени, не обращая внимания на холодную, промерзшую землю, и щелкнул зажигалкой, посветив в темноту.
Огонек выхватил из мрака дно глубокой полости, образовавшейся в сплетении корней. Там лежал комок грязи и шерсти. Это был щенок. Совсем маленький, месяца полтора, не больше. Видимо, кто-то из дачников или жителей соседнего села вывез ненужный помет в лес — обычное, жестокое дело — и этот малыш, бродя в поисках тепла, провалился в естественную ловушку.
Щенок дрожал так сильно, что это было видно даже сверху. Он уже даже не пытался карабкаться по гладким, скользким стенкам своей тюрьмы. Он смирился.
— Вот те на... — выдохнул Петр, и голос его дрогнул. — Попался, дуралей.
Он оглянулся на соболя. Тот сидел на ветке неподвижно. Не было в его взгляде ни хищнической злобы, ни желания поживиться легкой добычей. Только любопытство высшего порядка, какое бывает у очень умных, почти мистических зверей. Будто дух леса вселился в это гибкое тело, чтобы привести помощь. Будто он понимал: там, внизу, живая душа в беде, а сам он помочь не может — лапки коротки, сил нет.
Достать щенка было непросто. Расщелина была узкой, рука в зимней одежде не пролезала. Петру пришлось снять ватник, оставшись в одном шерстяном свитере на пронизывающем, ледяном ветру. Холод мгновенно охватил спину, но Петр не замечал. Он лег животом на мшистую землю, пахнущую грибами и снегом, вытянул руку до хруста в плечевом суставе, царапая кожу о кору.
Пальцы коснулись мокрой, ледяной шерсти. Щенок слабо взвизгнул и попытался отползти.
— Тихо, тихо, малец, — прохрипел старик, лицо которого исказилось от напряжения. — Свои. Не бойся...
Он ухватил щенка за шкирку, нащупав дряблую кожу. Тот был легким, почти невесомым от истощения — скелет, обтянутый кожей. Петр потянул. Щенок, испугавшись, упирался лапами, цеплялся за корни, словно не хотел покидать свою могилу. Старик ругнулся, сменил хват, перехватил поудобнее и резким рывком вытащил найденыша на божий свет.
Щенок был неказистый: лопоухий, грязно-бурого цвета, с каким-то нелепым белым пятном на груди. Он весь трясся крупной, безостановочной дрожью. Глаза были затянуты мутной синей пеленой холода и голода.
Соболь на ветке издал короткий звук, похожий на победное чириканье, дернул хвостом и мгновенно растворился в густой хвое, словно его и не было. Свою вахту он сдал.
Петр остался один. Он сидел на снегу, прижимая к себе грязный дрожащий комок жизни. Он посмотрел на щенка, потом в сторону Дальнего ручья, где стоял его идеальный кедр, ждущий топора. До кедра было еще километра два бурелома. Идти туда с щенком за пазухой? Замерзнет. Оставить здесь, укутав в тряпку? Умрет через час, лиса утащит.
Старый мастер, который шел выбирать дерево для своего гроба, тяжело, протяжно вздохнул. Вся торжественность момента, вся его подготовка к смерти рассыпалась прахом из-за этого недоразумения.
— Ну что, горе луковое, — сказал он щенку, заглядывая в мутные глазенки. — Поживешь еще, значит. И я, выходит, поживу.
Он расстегнул рубаху и сунул щенка за пазуху, прямо к горячему телу, под колючий шерстяной свитер. Почувствовал, как ледяные лапы с острыми коготками коснулись кожи, как мокрый холодный нос уткнулся в ребра. От этого прикосновения сердце Петра, казавшееся ему окаменевшим куском угля, странно дрогнуло и забилось быстрее, отдавая свое тепло другому существу.
Он развернулся и пошел домой. Кедр мог подождать. Смерть могла подождать. Жизнь ждать не могла.
Первые три дня были самыми трудными. Битва за жизнь шла в четырех стенах избы. Щенок не ел, его постоянно тошнило, он только лежал у печки на старой овчинной телогрейке, закатив глаза, и тяжело, хрипло дышал.
Петр Ильич, который последние месяцы жил впроголодь, апатично питаясь пустым чаем и сухарями (зачем тратиться и готовить, если конец близок?), вдруг развил бурную, лихорадочную деятельность.
Он сходил к соседке, той самой бабе Маше, и выпросил (купил за починку калитки) банку парного козьего молока. Развел его теплой водой, добавил сырой желток.
— Пей, дурак, пей, — уговаривал он, пытаясь напоить щенка из блюдца.
Тот не лакал, сил не было даже поднять голову. Тогда Петр нашел в аптечке старую пипетку, отмыл ее кипятком и начал кормить найденыша по каплям, терпеливо, час за часом, как выкармливают птенцов.
— Давай, давай, глотай, — ворчал он, сидя на корточках перед печью, и колени его ныли от неудобной позы. — Ишь какой, помирать вздумал. У меня тут очередь на тот свет, я первый записывался, ты в конец вставай, не лезь поперек батьки.
К ночи температура в доме падала — дом был старый, выстужался быстро. Раньше Петр топил печь раз в два дня — экономил дрова, да и самому ему много тепла не требовалось, холод стал его привычным состоянием. Теперь же он топил дважды в сутки, таская охапки березовых поленьев. Дом наполнился забытым уютным гулом огня, треском и запахом горящей бересты. Тени плясали по углам, но теперь они не казались зловещими.
На четвертый день случилось чудо. Утром Петр проснулся от странного звука — шуршания и тихого поскуливания. Он свесился с кровати. Щенок открыл глаза — уже не мутные, а ясные, карие — и пытался встать. Лапы разъезжались на крашеных половицах, как на льду, зад заносило, но он упорно полз к пустой миске.
Петр наблюдал за ним, чувствуя, как в груди разливается забытое тепло удовлетворения.
— Живучий, — констатировал он. — Как сорняк на огороде. Хрен выведешь.
Щенок добрался до миски, в которую Петр тут же накрошил размоченного в бульоне хлеба, и начал жадно, громко чавкать, разбрызгивая еду вокруг. Петр улыбнулся. Впервые за много месяцев, а может и лет, его губы тронула не саркастическая, кривая ухмылка, а настоящая, теплая улыбка, от которой морщины вокруг глаз стали мягче.
— Как звать-то тебя? — спросил он, почесывая отросшую щетину. — Шарик? Тузик? Нет, банально. Для такой судьбы имя нужно крепкое.
Он посмотрел на свои руки, в которые въелась смола и время, вспомнил тот поход за деревом для гроба, вспомнил лес.
— Кедром будешь. Кедр — дерево крепкое, вековое. И ты крепкий будешь, не сломаешься.
Так в доме появился Кедр.
С появлением собаки быт Петра Ильича изменился радикально. Исчезла тягучая, мертвая, звенящая тишина. Теперь по дому цокали когти, кто-то постоянно требовал внимания, просился на улицу, скулил, чихал, грыз ножку венского стула.
Петр ругался, грозил веником:
— Я тебе, паразит, уши оторву! Это антиквариат, а не кость!
Но ножку стула он аккуратно починил, заполировал, а Кедру выточил из мягкой липы специальную игрушку — гладкую, сложную косточку, удобную для зубов.
— Грызи липу, дурень, она мягкая, зубы целы будут и мебель цела, — наставлял он пса, всовывая игрушку в пасть.
Забота о Кедре заставила Петра больше двигаться. Нужно было гулять — и старик, опираясь на палку, снова начал выходить за околицу, дышать воздухом, замечать перемены погоды не только через окно. Нужно было варить кашу — и в доме запахло едой, мясным бульоном, гречкой.
Мысли о резной лодке-гробе отошли на второй план. Чертеж запылился на верстаке. Не то чтобы он передумал умирать — он все еще считал, что его время уходит, — просто сейчас было банально некогда. Кедра надо было на ноги поставить, сделать прививки (пришлось ехать в райцентр на автобусе, ругаясь с водителем), воспитать, научить командам.
— Негоже моей собаке быть неучем, как дворняга какая, — говорил он соседям.
Прошло два месяца. Зима вступила в свои полные права, завалив деревню снегом по самые окна. Сугробы напоминали спящих белых медведей.
Однажды утром у ворот Петра Ильича, буксуя и ревя мотором, затормозила машина. Не местная, городская — низкий красный седан, совершенно не приспособленный для деревенской колеи.
Петр, чистивший снег во дворе (Кедр в это время радостно нырял в сугробы, изображая дельфина), оперся на черенок деревянной лопаты. Сердце неприятно, тревожно екнуло, пропустив удар. Он узнал эту машину. Точнее, не машину, а решительную, нервную манеру хлопать дверью.
Елена. Дочь.
Она изменилась. Стала жестче, суше, взрослее. Дорогое кашемировое пальто, явно не по погоде, модные кожаные сапоги на каблуке, тонущие в снегу. Уставшее, напряженное лицо женщины, которая привыкла все проблемы решать сама и никому не доверять.
Она вошла в калитку, оглядываясь по сторонам с выражением брезгливости и глубокой тревоги. Будто ожидала увидеть руины.
— Здравствуй, отец, — сказала она. Голос был холодным, звенящим, как январский ветер в проводах.
— Здравствуй, Елена Петровна, — ответил Петр официально, не сходя с места, держа лопату как щит. — Какими судьбами в нашу глушь? Чай, не курорт.
— Соседка звонила. Тетя Маша. Нашла мой рабочий номер, — Елена говорила отрывисто, глядя отцу прямо в глаза. — Сказала, ты дом продавать надумал. Риелторов вызывал каких-то мутных.
Петр нахмурился, спрятал глаза. Было дело, еще в октябре, когда тоска совсем заела и казалось, что выхода нет. Хотел продать дом за бесценок, деньги отложить на похороны и памятник, а самому дожить сколько осталось в утепленной летней кухне.
— Было дело, — буркнул он неохотно. — И что?
— Ты совсем из ума выжил? — Елена повысила голос, в нем прорезались истеричные нотки. — Продать родовой дом за копейки каким-то аферистам? Черным риелторам? Ты понимаешь, что тебя бы просто выкинули на улицу или отравили бы? А жить где? Или ты к нам собрался, на мою голову? Так мы не звали, у нас своей тесноты хватает!
Слова были жестокими, несправедливыми, они били наотмашь, как пощечины. Старая, застарелая обида всколыхнулась в груди Петра черной волной. Они никогда не понимали друг друга. Она считала его тираном и самодуром, он ее — неблагодарной вертихвосткой, забывшей корни.
— Не бойся, к тебе не поеду, — отрезал Петр, и голос его стал стальным. — Я сам по себе. А дом мой, я его строил, я его и продам, если захочу. Хоть спалю!
В этот напряженный момент, когда воздух, казалось, вот-вот заискрит, из сугроба вынырнул Кедр. Он уже прилично подрос, окреп, превратился в складного подростка, шерсть заблестела. Увидев незнакомого человека, он не залаял. Он почувствовал запах — родной, похожий на хозяйский — и с любопытством подбежал, виляя хвостом.
Елена отшатнулась, вскрикнула, прижав дорогую сумку к груди.
— Собака?! У тебя? — ее глаза расширились от изумления. — Ты же терпеть не мог животных в доме. Маме кошку не разрешил завести, кричал, что от них грязь и блохи.
— Это не животное, — буркнул Петр, смутившись. — Это Кедр. Поди прочь, не пачкай гостью! — крикнул он псу, но в голосе не было привычной злости.
Кедр, будто понимая игру и не чувствуя угрозы, ткнулся мокрым носом в опущенную руку Петра. Старик привычным, совершенно неосознанным движением запустил пальцы в густую шерсть, почесал пса за ухом. Лицо его на мгновение разгладилось, стало мягким, почти виноватым.
Елена замерла. Она смотрела на отца и не узнавала его. Она помнила его вечно недовольным, кричащим, стучащим кулаком по столу, требующим идеального порядка. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь так смотрел на нее или на брата. С такой… простой, бесхитростной нежностью?
— Зайди в дом, раз приехала, — сказал Петр, отряхивая рукавицы, прерывая молчание. — Не на морозе же отношения выяснять. Чай есть. Травы лесные, сам собирал.
Обед прошел в напряженном молчании, прерываемом только стуком ложек. Елена осматривала дом придирчивым взглядом юриста и хозяйки. Она заметила чистоту (необычную для одинокого старика), отсутствие пыли, запах каши с мясом (собачьей, но пахло вкусно, по-домашнему), живое тепло от печи. Она ожидала увидеть разруху, грязь, спивающегося старика, готового отдать дом за бутылку. А увидела жизнь. Странную, одинокую, суровую, но жизнь. Упорядоченную.
Кедр сидел под столом и грел ноги Елены. Она хотела его отогнать, но тепло было приятным, успокаивающим, и она не стала убирать ноги.
— Я останусь на пару дней, — неожиданно для самой себя сказала она, отодвигая пустую чашку. — У меня отгулы. Проверю документы на дом. Чтобы ты глупостей не наделал юридических.
Петр только плечами пожал, скрывая радость.
— Оставайся. Горница свободна. Только там прохладно, я протоплю.
Лед между ними таял медленно, трещал, но таял. Елена видела, как отец возится с Кедром. Как он разговаривает с ним — спокойно, рассудительно, как с равным, объясняя устройство мира.
— Смотри, Кедр, — объяснял Петр в мастерской, показывая псу кусок дерева, пока дочь работала за ноутбуком в соседней комнате. — Это ясень. Твердый, упрямый, красивый, но сложный в обработке. Как моя дочь. А это липа — мягкая, податливая, добрая. Как люди в деревне были раньше. А это дуб — это я. Старый, узловатый, хрен согнешь, только сломать можно.
Елена слышала это через приоткрытую дверь. Она улыбнулась. Сравнение с ясенем — благородным деревом — ей даже польстило.
Однажды утром, спустя неделю, Петр засобирался в лес.
— Пойду, проведаю делянку, — сказал он.
— Я с тобой, — сказала Елена, захлопывая крышку ноутбука. — Голова пухнет от работы. Хочу воздухом подышать.
— Дело твое. Только обуйся нормально, там снега по колено. Сапоги матери в сенях стоят, возьми.
Она надела старые, подшитые валенки матери. Они пошли по знакомой с детства тропе. Кедр носился вокруг, поднимая снежную пыль, гоняя ворон.
Петр вел дочь к Дальнему ручью. Он все-таки хотел показать ей тот кедр. Не для гроба уже, а просто так. Как чудо природы, как памятник.
Но когда они вышли к урочищу, Петр остановился как вкопанный. Его лицо посерело.
— Что это? — прошептал он одними губами.
На стволах деревьев — вековых сосен, елей и того самого гигантского кедра — яркой, ядовито-оранжевой краской были нанесены метки. Кресты. Знак смерти.
— Вырубка... — выдохнул Петр. — Они добрались сюда.
Елена подошла к ближайшему дереву, потрогала краску. Она была свежей.
— Странно, — сказала она, и голос ее изменился, включился "профессиональный режим". — Это водоохранная зона ручья. Здесь сплошная рубка запрещена категорически. Санитарная? Не похоже, деревья здоровые, короеда нет.
Петр подошел к своему кедру. Положил руку на шершавую кору, словно проверяя пульс. Дерево гудело под ветром, живое, могучее, полное сил.
— Они убьют его, Ленка, — сказал он тихо. Впервые за десятки лет он назвал ее детским именем, и от этого у Елены защемило сердце. — Убьют лес. Тут лесопилка новая открылась в районе, говорят, хозяин наглый, из приезжих, с "мохнатой лапой". Берет делянки где хочет, плюет на законы.
В глазах отца Елена увидела не просто злость. Она увидела боль. И страх. Не за себя — за этот безмолвный мир, который он любил больше людей, который был его настоящим домом.
— Не убьют, — сказала Елена твердо. В ней проснулась та самая "ясеневая" твердость. — Если это незаконно, мы их остановим.
— Как? — горько усмехнулся Петр. — Против лома нет приема. У них техника, деньги, связи. А я кто? Старик с собакой.
— А у нас — ты и я, — ответила дочь, беря его под руку. — Ты знаешь лес, знаешь каждый куст, ты старый лесничий, у тебя глаз-алмаз. А я знаю, как заставить эти чертовы законы работать. Я юрист, пап. И, говорят, очень злой юрист.
Петр посмотрел на нее с удивлением. И с робким уважением.
Следующие две недели дом Петра Ильича превратился в военный штаб. Стол в гостиной был завален картами лесничества, старыми советскими планами, распечатками Лесного кодекса и постановлений.
Петр Ильич преобразился. Он больше не был дряхлым стариком, ждущим смерти. Он горел. Он достал свои старые записи, вспомнил границы участков, нашел документы о том, что эта роща является местом обитания редких видов (он вспомнил про соболя! Соболь — краснокнижный в некоторых регионах, или как минимум — индикатор чистоты леса). Он водил Елену по лесу, показывал заросшие межевые столбы, объяснял тонкости бонитета и возраста древостоя.
Елена писала жалобы, адвокатские запросы, звонила в прокуратуру, в природоохранные ведомства, поднимала шум в соцсетях. Она использовала все свои связи в городе, чтобы ускорить процесс.
Кедр был их талисманом, их антистрессом. Когда споры накалялись (а они все еще спорили, характеры-то одинаковые, взрывные), пес подходил, клал тяжелую голову на колени то одному, то другому, вздыхал, и напряжение спадало.
Выяснилось, что лесопилка действительно оформила документы с грубыми нарушениями, подделав акты лесопатологического обследования, выдав здоровый строевой лес за больной сухостой. Это была наглая, циничная схема воровства.
В день, когда лесорубы пригнали тяжелую технику — харвестеры и лесовозы — к опушке, их там уже ждали.
Петр Ильич стоял в своем парадном кителе лесничего (он нашел его в сундуке, тот оказался ему чуть велик, но придавал внушительности), с медалями за труд. За плечом висело старое ружье (не заряженное, для вида, но выглядело грозно). Рядом стояла Елена — в пальто, с папкой документов, прямая, как струна. У ног сидел Кедр, шерсть на загривке которого стояла дыбом — он чувствовал враждебность чужаков и низко рычал.
— Дальше хода нет! — гаркнул Петр так, что вороны взлетели с верхушек. Голос его, командный, лесничий, вернулся к нему.
Бригадир, коренастый мужик с красным лицом, вылез из кабины трактора, сплюнул.
— Дед, уйди по-хорошему. У нас наряд, сроки горят. Не доводи до греха.
— Ваш наряд — липа, причем гнилая, — вмешалась Елена, выходя вперед. Она не боялась. — Вот постановление природоохранной прокуратуры о немедленной приостановке любых работ до выяснения обстоятельств. Вот копия возбуждения уголовного дела по факту мошенничества. Вот акт независимой экспертизы. Если вы сейчас свалите хоть одно дерево, это будет уже не административка. Это будет статья 260 УК РФ, часть 3. В особо крупном. Лично для вас, бригадир. И для вашего начальника. Вы готовы сесть за чужую жадность?
Бригадир почесал затылок, посмотрел на уверенную женщину, сыпавшую статьями, на сурового деда с ружьем, на оскалившегося пса, готового броситься. Связываться с юристами и скандальными местными ему не хотелось. Зарплата того не стоила.
— Звони начальству, — бросил он водителю, махнув рукой. — Сворачиваемся. Ну их к лешему.
Техника, ревя и пуская сизый дым, развернулась и ушла через час. Тишина вернулась в лес. Это была победа. Маленькая, но настоящая.
Вечером они пили чай с малиновым вареньем, сидя у жарко натопленной печи. Напряжение отступило, осталась приятная, гудящая усталость.
— Ты молодец, дочь, — сказал Петр. Он крутил в руках чашку, подбирая слова. — Я бы один не справился. С топором бы на них пошел, и посадили бы дурака старого. Или пристрелили бы.
— А я бы без твоих карт и знаний леса ничего не доказала, — улыбнулась Елена. — Мы команда, пап.
Повисла пауза. Теплая, не тягостная. Елена посмотрела на отца внимательно, словно решаясь на что-то.
— Пап, я сказать хотела... Я ведь не просто так к тебе ехала тогда. Не только из-за дома. Мне бежать надо было.
Петр поднял глаза, насторожился.
— Случилось чего? Обидел кто?
— Случилось. Жизнь случилась. Я беременна, пап. Четвертый месяц. С мужем развелась полгода назад, он детей не хотел, карьеру строил. А я решила — буду рожать. Сама. Для себя. Мне страшно было, вот и приехала к корням.
Петр замер. Чашка стукнула о блюдце. Внук. Или внучка. Живая кровь. Продолжение. То, чего он уже не чаял дождаться.
Он посмотрел на свои руки — жилистые, сильные, способные творить чудеса из дерева. Руки, которые он готовил для гроба.
— Мальчик? — спросил он хрипло, боясь спугнуть новость.
— Врачи говорят, парень.
— Богатырь...
Петр встал, прошелся по комнате, заложив руки за спину. Кедр, чувствуя волнение хозяина, засеменил за ним.
— Вот что, — сказал он решительно, поворачиваясь к дочери. — Дом продавать не будем. Это родовое гнездо. Лес отстояли, воздух тут чистый, целебный. Приезжай летом. С ребенком. Насовсем приезжай или на лето — как решишь. Ему тут хорошо будет. Молоко козье найдем, у бабы Маши отличные козы. Ягоды, грибы... Я баню подновлю.
Елена заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы облегчения потекли по щекам. Она нашла то, что искала — защиту и дом.
— Приеду, пап. Обязательно приеду.
На следующий день Елена уехала в город — нужно было закрывать дела, готовиться к декрету, покупать приданое.
А Петр Ильич пошел в мастерскую.
Он подошел к штабелю досок, которые откладывал "на черный день". Хороший дуб, немного липы, и тот самый кусок звонкого кедра, который он успел принести раньше, еще до щенка.
— Лодка, говоришь... — пробормотал он, глядя на солнечный луч, в котором танцевали пылинки.
Он взял чертеж своей погребальной ладьи, повертел его в руках и решительно перевернул лист чистой стороной. Взял карандаш. Рука двигалась уверенно, быстро выводя новые линии. Плавные изгибы, высокие бортики, устойчивое основание-качалка.
Это будет не лодка для путешествия в мир мертвых. Это будет лодка для вступления в мир живых.
Он работал три месяца, до самой весны. Вложил в эту работу всё свое мастерство, накопленное за полвека, всю нерастраченную любовь, всю нежность, которую он не успел, не сумел дать своим детям из-за своей черствости. Теперь он отдавал долги внуку.
Колыбель получилась сказочной. На бортиках он вырезал лес — тот самый, живой лес, который они спасли. Медведи, лисы, зайцы водили хоровод. На изголовье — мудрый соболь с хитрыми глазами, хранитель тайн. А ножки сделал в виде крепких лап щенка.
Дерево, казалось, светилось изнутри теплым, янтарно-медовым светом. Оно было гладким, как шелк, теплым на ощупь. Петр знал: в такой колыбели младенцу будут сниться только добрые сны.
---
Лето выдалось жарким, земляничным. В саду у Петра Ильича, под старой яблоней, стояла коляска. В ней спал маленький Мишка — Михаил, названный в честь деда Петра.
Елена сидела на крыльце, загорелая, спокойная, читала книгу. Она выглядела счастливой. Деревенский воздух и отцовская забота пошли ей на пользу, смыли городскую нервозность.
Петр Ильич что-то мастерил у забора — поправлял штакетник. Рядом с ним, положив огромную голову на лапы, лежал красивый, мощный пес — Кедр. Он стал настоящим хранителем этого места. Он никого не подпускал к коляске без разрешения хозяина, даже бабу Машу, но ребенка облизывал с невероятной осторожностью, едва касаясь языком пухлой ручки.
Вдруг Кедр поднял голову, насторожил уши и негромко, утробно гавкнул, глядя в сторону леса.
Петр отложил молоток, вытер лоб и проследил за его взглядом.
На старой ели, у самой границы участка, сидел соболь. Шерстка его блестела на солнце темным золотом. Он смотрел на двор, на коляску, на взрослого пса, в котором уже нельзя было узнать того жалкого, умирающего щенка из дупла.
— Пришел? — тихо спросил Петр, улыбаясь в усы. — Проверяешь?
Соболь дернул хвостом. Казалось, он кивнул. Все было правильно. Баланс восстановлен. Круг замкнулся. Жизнь, которая чуть не прервалась в гнилом дупле холодной осенью, теперь цвела в этом дворе во множестве форм. Смерть отступила, испугавшись этой силы.
Соболь скрылся в ветвях, уходя по своим тайным тропам.
Петр подошел к дочери, заглянул в коляску, где в вынесенной на воздух резной колыбели, пахнущей кедром и любовью, спало его будущее.
— Спит? — спросил он шепотом.
— Спит, — улыбнулась Елена, прикладывая палец к губам.
— Ну пусть спит. Я там ему лошадку-качалку начал делать. К году как раз поспею. А потом санки понадобятся, у меня ясень остался...
Старый мастер поправил кепку и пошел в мастерскую. Он знал: умирать ему теперь совершенно некогда. У него было слишком много заказов. Самых важных заказов в его жизни.
Автор неизвестен