Мировая Поэзия|Литература

Тихо летят паутинные нити. Солнце горит на оконном стекле… Что-то я делал не так? Извините: жил я впервые на этой Земле. Я её только теперь ощущаю. К ней припадаю. И ею клянусь. И по-другому прожить обещаю, если вернусь… Но ведь я не вернусь. 1994 Роберт Рождественский

У старожила я спросил: — Зачем такой колодец сгнил? — А как не сгнить ему, сынок, Хоть он и к месту, и глубок, Да из него который год Уже не черпает народ. Он доброй влагою налит, Но жив, пока народ поит. — И понял я, что верен он, Великий жизненный закон: Кто доброй влагою налит, Тот жив, пока народ поит. И если светел твой родник, Пусть он не так уж и велик, Ты у истоков родника Не вешай от людей замка. Душевной влаги не таи, Но глубже черпай и пои! И, сберегая жизни дни, Ты от себя не прогони Ни вдохновенья, ни любви, Но глубже черпай и живи! Владимир Солоухин, 1949 год Художник Анатолий Рыбкин

За блеском огней не заметили мы, Как мимо прошла половина зимы. И где - то вдали замерцала она, Такая любимая всеми Весна... Леонид Резников

Хочу, на всё махнув рукой, Душевный обрести покой. Хочу спокойно спать ночами, Махнув рукой, пожав плечами. Хочу, короче говоря, Чтоб было всё до фонаря. Хожу, брожу, для хаты с краю Потише место выбираю. И убеждаюсь: в море бед Для хаты с краю места нет. Лариса Миллер

Боже, как они мелькают, Эти весны, эти зимы! Снова вьюжит, снова тает, Снова мимо, мимо, мимо... Разъяренный кросс по кругу, Марафон необратимый, – Друг за другом, друг от друга; Поворот – и снова мимо... И, наверно, взлет спирали Был бы вовсе незаметен, Если б век не проверяли По деревьям и по детям. Ирина Снегова 1966

Слепота началась не на эшафоте. Она началась гораздо раньше. В тот миг, когда её впервые назвали не по имени, а по крови. «Правнучка короля». «Будущая королева». «Наследница престола». У каждого для неё был титул, и ни у одного не нашлось тепла и разумения назвать Джейн по имени, не придавая значения её месту в престолонаследии. Но в тот последний миг, когда грубый плат плотно затянулся у неё на лице, отрезав мир, состоявший из чужих ожиданий, девушка впервые узрела ясность. Тьма под повязкой была совершенной, густой, как чернила. В ушах стоял гул толпы – приглушённый, словно из-под толщи воды. Джейн слышала собственное сердце, отбивающее чёткий, неумолимый счёт. И своё дыхание – короткое, частое, единственное, что ещё принадлежало ей. Она выставила вперёд руки. Пальцы нащупали лишь пустой, холодный воздух февральского утра. Плаха была где-то рядом. Девушка знала это. Но ноги отказывались идти. Всё тело, обученное годами смирению и изящным реверансам, взбунтовалось против последнего, самого чудовищного шага. В это время чья-то чужая, неизвестная рука из безликой массы тех, кто пришёл посмотреть, как умирает девятидневная королева. Она взяла её дрожащие, беспомощные ладони. Крепко, уверенно. И повела. Это прикосновение не было ни милосердием, ни жалостью. В нём была простая человечность. В последний раз в жизни её вели за руку. И в этой слепоте, в этой полной зависимости от незнакомца, Джейн Грей наконец увидела всю свою жизнь. Не как череду заговоров, указов и предательств. А как путь, по которому её всегда вели. Родители – к выгодному браку. Наставник – к мудрости Священных Писаний. Юный король-кузен¹ – к жертвенному алтарю веры. Честолюбцы и интриганы – к трону, который стал её темницей. И вот теперь – неведомый человек из толпы – к плахе. Её жизнь – не история короны. Её жизненный путь – история этих рук, что толкали, направляли и, наконец, подвели к краю. История девушки, которая до самого конца пыталась разглядеть собственный путь сквозь тугую повязку долга, веры и чужих амбиций. И последний вопрос, который пронзил её ум в предсмертной тьме, был самым простым и самым страшным: Куда бы я пошла, если бы могла видеть? А пока – шаг. Ещё шаг. Рука незнакомца твёрдо держит её. И плаха ждёт. Пролог Все благородные дома Англии были подчинены строгому порядку. Не было исключением и поместье Брэдгейт, где этот порядок держался на страхе. Герцог Саффолк, Генри Грей, проводил дни в Лондоне, выверяя каждое слово и взгляд при дворе юного короля Эдуарда; герцогиня, леди Франсес, дочь королевской крови, выверяла каждый шаг и вздох в своих владениях. И это тяжкое бдение, длившееся не дни, а годы, ложилось камнем на всех обитателей дома — от управителя до конюха, но тяжелее всех было той, что сидела теперь в библиотеке, положив тонкие пальцы на страницу греческой книги. Джейн, старшая дочь, пятнадцати лет от роду, чувствовала это бдение острее других. Она чувствовала его в каждом взгляде матери, оценивающем её осанку, в каждом шёпоте слуг, в самой тишине комнат, где даже шелест платья по дубовым половицам отдавался эхом какого-то ожидания. Она знала, что её учат не для радости познания, а для иной, неясной ей цели; что её наряжают не для красоты, а для демонстрации; что сама её жизнь есть лишь шахматная фигура на доске, очертания которой ей не дано разглядеть. На третий день после получения тревожных вестей из Лондона о здоровье короля, герцогиня Франсес, нарушив свой же строгий распорядок, вошла в библиотеку без стука. Джейн, услышав этот решительный, отмеренный шаг, не подняла головы, но пальцы её незаметно сжали угол страницы. Она сидела у высокого окна, и бледное осеннее солнце клало холодный свет на её простую шерстяную блузу темно-синего цвета и на раскрытый фолиант. — Ты знаешь, Джейн, почему я пришла, — произнесла Франсес, останавливаясь посреди комнаты. Голос её был ровен, без повышений, но от этого каждое слово обретало вес отчеканенной монеты. Джейн медленно подняла глаза. Лицо матери, прекрасное, но уже застывшее в строгом, непроницаемом выражении, было обрамлено тёмным бархатом чепца. Её собственный взгляд, серый и слишком внимательный для её лет, встретился с материнским — пронизывающем и оценивающим. — Я могу лишь догадываться, матушка. Вы недовольны моими успехами в вышивании или французском. — Я недовольна твоим непониманием своего положения, — поправила Франсес. Она подошла ближе, и Джейн уловила запах лаванды, который всегда витал вокруг неё. — Миссис Эллен говорит, ты провела за книгами все утро. Снова. — Греческий язык требует сосредоточенности. Сэр Эйлмер говорил… — Сэр Эйлмер — учёный муж, и я ценю его заслуги, — перебила мать, делая небольшую, но значимую паузу. — Но он учит тебя мёртвым буквам, а не живому долгу. Долгу твоей крови. Слово «кровь» повисло в воздухе, плотное и неотвратимое, как туман над лугами Брэдгейта. — Что же мне делать, матушка, коли моя кровь течёт во мне. Я не могу изменить её, равно как и не могу понять, чего она от меня требует, кроме молчаливого послушания. Франсес впервые за долгое время позволила себе едва уловимую улыбку, в которой не было ни тепла, ни радости. — О, она требует гораздо большего. Послушание — лишь фундамент. На нём должно быть воздвигнуто здание. Здание нашей чести и нашего будущего. Ты — правнучка короля Генриха Седьмого. В твоих жилах — кровь династии Тюдоров. Это не просто слова для генеалогического древа, дитя моё. Это — обязательство. Перед Богом, перед короной, перед нашей семьёй. Она повернулась и сделала несколько шагов к камину, где на полке стоял небольшой, искусно выполненный портрет её матери, Марии Тюдор, королевы Франции. Смотря на миниатюру, она продолжала, и голос её стал тише, но оттого не менее весомым: — В Лондоне хворает король. Юный Эдуард, твой кузен. У него нет наследников. Престол после него должен отойти его сестре, Марии. А после неё — Елизавете. — Она обернулась, и теперь её взгляд был пристальным, как шило. — Но мир, Джейн, не скрижаль с раз и навсегда начертанными законами. Его пишут люди. Сильные люди. И твоя кровь даёт тебе право быть среди тех, о ком помнят, когда переписывают страницы истории. Джейн почувствовала, как холод пробегает по спине. Ей вдруг захотелось снова опустить голову к книге, к безопасным, мудрым рассуждениям мёртвых философов о добродетели. — Я не желаю участвовать в переписывании истории, матушка. Я желаю понимать её. И служить Богу в тишине и учёности. — Тишина, — произнесла Франсес с лёгким, почти презрительным ударением, — это роскошь, которую не могут себе позволить те, в ком течёт королевская кровь. Твой долг — быть готовой. Готовой ко всему, что может ниспослать Провидение и… политическая необходимость. Время детских занятий с греческими глаголами прошло. Теперь твоя участь — это государственный инструмент. Твоя вера — знамя. А твоя покорность — оружие. Пойми это. Не дожидаясь ответа, она направилась к двери, её тяжёлое платье с шелестом волочилось по полу. На пороге она остановилась. — Обед в два. Надень то тёмно-зелёное платье со вставками. И пусть Кэтрин уложит твои волосы. Ты выглядишь как провинциальная девушка, а не как дочь герцога и правнучка короля. Дверь закрылась. Джейн осталась одна в огромной, внезапно опустевшей комнате. Она подняла дрожащие руки и закрыла ими лицо. Тишина библиотеки, прежде бывшая ей утешением, теперь давила на девушку. Вдали, за стенами дома, послышался стук копыт. Вероятно, прискакал гонец из Лондона. И Джейн, всё ещё сидя с закрытым лицом, с ужасной ясностью почувствовала, как огромное, неумолимое колесо политики и власти, лязгнув, сдвинулось с места и покатилось прямо на неё, затерянную в осенних полях Лестершира. И бежать было некуда. Весть о визите короля пришла, как внезапный ураган, перевернувший весь уклад Брэдгейта с ног на голову. Не короля-отца, грозного Генриха, чьё посещение вызывало лишь леденящий ужас, а короля-юноши, Эдуарда, их кузена. Для слуг это была головокружительная честь; для герцога Саффолка — веха в политической игре; для леди Франсес — экзамен, от результата которого зависело всё. Для Джейн это был лишь новый виток тревоги, пока не пришло второе, тайное письмо, переданное через доверенного курьера наставника Эйлмера. Оно было на латыни, подписано инициалом «E.R.», и в нём король просил её подготовить для него выписки из трудов Меланхтона² о сути евхаристии, «ибо желаю услышать твоё разумение, кузина, вдали от придворного шума». И тревога её отступила, уступив место изумлению и робкой радости. Король прибыл в пятницу, под вечер, когда длинные тени уже сливались в единую синеватую пелену. Кортеж был на удивление скромен для монарха — несколько всадников, закрытая карета, экипаж со свитой. Сам Эдуард VI, шестнадцати лет от роду, вышел из кареты легко, но видно было, как он на мгновение оперся на плечо конюшего, и рука того дрогнула, приняв часть невесомого, почти несуществующего веса юноши. Лицо короля было утончённым и бледным, как пергамент, но глаза, голубые и живые, с любопытством окидывали фасад поместья, задержавшись на фигуре Джейн, стоявшей в почтенном отдалении за родителями. Она видела его прежде, при дворе, но тогда он был далёкой иконой под балдахином. Теперь же, в ходе церемониальных приветствий, обмена формальными любезностями, она поймала его взгляд — и в нём не было ни высокомерия, ни скуки. Было человеческое участие. Он вежливо кивнул ей, когда герцог представил «нашу смиренную дочь Джейн». Пир в тот вечер был пышным, но тягостным. Герцог говорил о политике, герцогиня-мать — о родственных связях и благочестии. Эдуард отвечал вежливо, но кратко, и казалось, его мысли витали где-то далеко. Лишь раз, когда зашла речь о новых указах Совета относительно церковных имуществ, его лицо оживилось, и он вступил в оживлённую, подчас резкую дискуссию с отцом Джейн, обнаруживая такой ум и такую твёрдую волю, что герцог, опешив, смягчил тон. Джейн, молчавшая весь вечер, лишь смотрела и слушала, и в душе её крепла странная уверенность: этот хрупкий юноша — настоящий король. И король, знающий, чего хочет. Вскоре он прислал за ней, попросив показать библиотеку. Мать, застигнутая врасплох, могла лишь кивнуть, в последний момент поправив складки на платье дочери. Он ждал её там один, без свиты. Опершись о высокий станок с раскрытой Библией на немецком, он смотрел в окно на просёлочную дорогу. — Какая тишина, — сказал он, не оборачиваясь, когда она вошла и сделала реверанс. — В Уайтхолле³ её не бывает никогда. Даже ночью слышно, как стражники перекликаются в карауле. Здесь же слышен только ветер и… мысли. — Мысли, ваше величество, часто бывают шумнее любой стражи, — тихо отозвалась Джейн. Он обернулся, и на его губах играла улыбка. — Ты права. Особенно мысли короля. Пожалуйста, Джейн, оставим титулы. Мы кузены. Здесь, среди этих книг, я просто Эдуард. Хорошо? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он казался одновременно и своим, и бесконечно далёким. — Твои заметки о Меланхтоне… они прекрасны. Яснее, чем у моих теологов. Ты разделяешь его взгляд на причастие? Вопрос был задан так просто, так естественно, как будто он спрашивал её мнение о новой сонате. И страх её растаял. Они заговорили. Сначала об учении, о вере, о том, как трудно бывает отличить истинное благочестие от лицемерной обрядности. Он говорил горячо, с каким-то лихорадочным жаром, а она, всё больше воодушевляясь, поддерживала его, цитируя то Писание, то Отцов Церкви. Они спорили о Кальвине⁴, и она осмелилась поправить его в трактовке одного места. — Ты не боишься противоречить королю? — спросил он, но в глазах его не было гнева, лишь живой интерес. — Истина не знает титулов, — ответила она, краснея. — А вы… ты… просил меня быть просто Джейн. Он рассмеялся, и этот смех, лёгкий и молодой, наполнил комнату совершенно иным воздухом. — О, какой же у тебя дар, кузина! Ум, ясный как кристалл, и сердце, преданное вере! Если бы все мои советники были хотя бы отдалённо похожи на тебя… — Он замолчал, и его взгляд стал задумчивым, почти скорбным. Он говорил тихо, но с такой силой убеждённости, что Джейн почувствовала, как у неё защемило сердце. Она видела не только юношу, но и пророка, обречённого на непонимание. — Ты должен беречь себя, Эдуард, — вырвалось у неё. — Твоё здоровье… Англии нужен такой король, как ты. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от докучливой мысли. — Тело — прах. Дело же… дело должно жить. После меня. — Он остановился прямо перед ней и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был теперь проницательным, испытующим. — Сестра Мария… её сердце предано Риму⁵. Она обратит вспять всё, что мы делаем. Она зальёт страну кровью. Этого нельзя допустить. В комнате похолодало. Джейн молчала, предчувствуя, к чём он клонит. — Нужен наследник. Наследник не по крови только, но по духу, — продолжал он, и голос его звучал теперь как декларация. — Тот, кто поймёт, кто продолжит. Кто сохранит свет Реформации⁶, когда я покину этот мир? — Я… я лишь слабая девушка, — едва слышно прошептала она. — У меня нет ни сил, ни власти для такого бремени. — Сила — в правоте дела, Джейн, — сказал он мягко, но неумолимо. — А власть… корона даёт власть. Но корона — это не только скипетр и держава. Это, в первую очередь, обязанность. Бремя, как ты говоришь. Бремя учёности перед Богом, которое ты несешь уже сейчас, лучше иного епископа. Разве не так? Она не могла отрицать. Всё, во что она верила, всё, что составляло её суть, — всё это он теперь использовал как аргумент против неё самой. Прощаясь, Эдуард взял её руку, и пальцы его были холодны как лёд. — Помни наш разговор, кузина, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Мир держится не только на мечах. Он держится на вере. И на тех, кто хранит её чистой. Прощай. Карета тронулась, увозя его обратно в шумный, душный Лондон, обратно к трону, который, как она теперь с ужасной ясностью понимала, медленно убивал короля. Джейн стояла на ступенях, и ветер трепал её волосы. Она чувствовала на своей голове невидимый, ледяной обруч — отблеск короны, который он на неё бросил. Это был не дар. Это была эстафета, которую умирающий бегун пытался вложить в её слабые, дрожащие руки. И от которой, зная свой долг и свою веру, она не могла отказаться. Всё, чем она была, — её ум, её благочестие — превращалось в петлю на её же шее. И самое страшное было в том, что, глядя вслед удаляющейся пыли, она ощущала не страх, а огромную, всепоглощающую жалость к королю Англии Эдуарду VI, вступившему на престол в девять лет. Алексей Андров. Первая глава книги «Джейн Грей. Королева девяти дней» Продолжение можно прочитать в авторском сообществе писателя Ссылка будет в комментариях. Сноски к главе 1-й ¹ Юный Эдуард, твой кузен — Эдуард VI (1537–1553), единственный законнорожденный сын короля Генриха VIII, правил с 1547 года. Джейн Грей приходилась ему троюродной сестрой. ² Меланхтон — Филипп Меланхтон (1497–1560), немецкий гуманист и теолог, ближайший соратник Мартина Лютера. ³ Уайтхолл — главная королевская резиденция в Лондоне с 1530 по 1698 год ⁴ Кальвин — Жан Кальвин (1509–1564), французский теолог, деятель Реформации, основатель кальвинизма. Его учение, более радикальное, чем лютеранство, оказало значительное влияние на английских протестантов, включая многих советников Эдуарда VI. ⁵ Сестра Мария… её сердце предано Риму — Речь о Марии I Тюдор (1516–1558), старшей дочери Генриха VIII, будущей королеве Англии (1553–1558). Искренне преданная католической вере, она стремилась вернуть Англию в лоно Римско-католической церкви, что впоследствии привело к жестоким преследованиям протестантов и дало ей прозвище «Мария Кровавая»

О Господи, зачем ты нас завёл? Ну для какой такой высокой цели? Ты видишь, сколько с нами канители? Твой мир без нас куда бы краше цвёл. Ну кто ещё Тебя так "достаёт", И теребит Тебя и окликает? Кошачье племя, знай себе, лакает, А птичье племя, знай себе, клюёт, А тучи в небе, знай себе, плывут, А дождик летний, знай себе, лепечет. А люди мир Твой, знай себе, калечат, Потом Тебя спасать его зовут. Лариса Миллер

На Рождество – особенный мороз, Молочный пар клубится над Исетью, Связало пальцы бесконечной плетью И лоб бурсацкий инеем порос. А здесь священник задает вопрос: - Напомни, отрок, Заповедь мне третью, Способствовал ли Ирод лихолетью, И сколько дней в пустыне был Христос? Уездный город Екатеринбург, Ох, как непрост он, этот мир казенный, Но жизнь – великолепный драматург, Умеющий так ясно преподать, Что смог позднее полностью впитать, Увидел все Певец, в Урал влюбленный. Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк Художник Сергей Прохоров

3 января 1936 родился русский поэт Николай Рубцов. Я люблю, когда шумят березы, Когда листья падают с берез. Слушаю - и набегают слезы На глаза, отвыкшие от слез. Все очнется в памяти невольно, Отзовется в сердце и в крови. Станет как-то радостно и больно, Будто кто-то шепчет о любви. Только чаще побеждает проза, Словно дунет ветер хмурых дней. Ведь шумит такая же береза Над могилой матери моей. На войне отца убила пуля, А у нас в деревне у оград С ветром и дождем шумел, как улей, Вот такой же желтый листопад... Русь моя, люблю твои березы! С первых лет я с ними жил и рос. Потому и набегают слезы На глаза, отвыкшие от слез... 1957 Николай Рубцов

Смеяться над бюро прогнозов Неловко как-то и грешно… Мы в ожидании морозов, Которым быть бы уж давно. Всему своя температура. Ждёт холода моя натура, Ей надоели морось, гниль… К тому ж скользит автомобиль… И смотрят вниз на гололедицу Большая с Малою Медведицы. Эльдар Рязанов "Январь"