В гостях у Анны К.

– А это еще что за бумага? Лен, ты посмотри, что тут написано! Это что, шутка такая неудачная? Или ты решила нас всех с грязью смешать? Жанна, золовка Елены, стояла посреди гостиной, держа в руках плотный лист бумаги с гербовой печатью. Ее лицо, обычно бледное и немного одутловатое, сейчас пошло пунцовыми пятнами. Руки тряслись, отчего бумага издавала неприятный шуршащий звук, разрезающий тишину субботнего вечера. Елена, которая в этот момент расставляла чашки для чая на журнальном столике, медленно выпрямилась. Внутри все похолодело. Она прекрасно помнила, что убрала папку с документами в верхний ящик комода, но, видимо, замок на ящике заело, а любопытная Жанна, любившая сунуть нос в чужие дела под предлогом «поиска салфеток» или «зарядки для телефона», не упустила своего шанса. – Жанна, положи документ на место, – спокойно, но твердо сказала Елена. – Это личные бумаги. Тебя никто не просил рыться в моих вещах. – Личные?! – взвизгнула Жанна, и голос ее сорвался на фальцет. – Это касае

– А ты уверена, что этот диван сюда подходит? По-моему, полная безвкусица. И цвет какой-то маркий, и форма устаревшая. Я бы такой даже на дачу не взяла. Марина, старшая дочь Сергея, брезгливо провела пальцем по велюровой обивке нового дивана, который Елена с мужем выбирали три выходных подряд. Елена лишь глубже вздохнула, поправляя салфетку под чашкой с остывшим чаем. Ей стоило огромных усилий промолчать. В конце концов, сегодня был день рождения Сергея, шестьдесят лет – солидная дата, и портить праздник скандалом не хотелось. Сергей суетился между кухней и гостиной, принося новые тарелки с закусками. Он виновато улыбался жене, ловя её напряженный взгляд, и старался угодить детям. Кроме Марины, за столом сидел его сын от первого брака, тридцатилетний Максим, уткнувшийся в телефон, и его жена, которая с интересом осматривала стены квартиры, словно оценщик в ломбарде. – Пап, а ты когда ремонт в ванной доделаешь? – спросил Максим, не отрываясь от экрана. – Там плитка уже совсем не модная.

– А куда это мы, интересно, собираемся выбрасывать вполне пригодный хлеб? – голос прозвучал так неожиданно и громко, что Елена вздрогнула и едва не выронила тарелку с засохшими горбушками. В дверном проеме кухни стояла Галина Петровна. Она возникла, казалось, из ниоткуда, хотя звук поворачивающегося ключа в замке должен был предупредить невестку о визите. Свекровь стояла в своей неизменной бежевой куртке, сжимая в руках хозяйственную сумку на колесиках, и смотрела на мусорное ведро так, словно там лежали не черствые куски батона, а фамильные драгоценности династии Романовых. Елена тяжело вздохнула, стараясь подавить нарастающее раздражение. Был вечер пятницы, позади осталась тяжелая рабочая неделя с бесконечными отчетами и планерками, и меньше всего ей сейчас хотелось вступать в дискуссию о гастрономической ценности трехдневного батона. – Галина Петровна, здравствуйте. Хлеб заплесневел. Видите, тут зеленые точки? Это есть нельзя, – спокойно ответила Елена, отправляя куски в ведро. Свек

– А ты уверен, что мы не опозоримся? – спросила она, нервно теребя замочек на своей сумочке. – Все-таки юбилей, круглая дата. Твоя сестра, наверное, опять что-то грандиозное приготовила, а мы... с конвертиком. Марина стояла в прихожей и смотрела на свое отражение в зеркале. Платье было красивым, темно-синим, строгим, но купленным еще три года назад на распродаже. Оно отлично сидело по фигуре, скрывая то, что нужно скрыть, и подчеркивая достоинства, но новизной от него уже не веяло. Рядом переминался с ноги на ногу Андрей. Муж выглядел уставшим. Под глазами залегли тени – сказывались последние две недели бесконечных подработок и нервотрепки на объекте. Он поправил галстук, который ему никогда не нравился, и тяжело вздохнул. – Марин, ну прекрати, – Андрей попытался улыбнуться, но вышло кривовато. – Мы же семья. Мама должна понимать наши обстоятельства. Мы не с пустыми руками идем. Там пять тысяч. Для нас сейчас это деньги. Купит себе что захочет. Духи или... не знаю, сертификат какой-ниб

– Ну кто так клеит обои в двадцать первом веке? Это же прошлый век, тёть Лен. Эти цветочки на стенах давят на психику, я читала, что визуальный шум блокирует креативность. Полина стояла посреди кухни, брезгливо разглядывая бежевые обои с мелкими бутонами, которые Елена Николаевна выбирала с такой любовью всего год назад. Девушка держала в руках чашку с кофе – разумеется, из зёрен, которые хозяйка квартиры берегла для особых случаев, – и всем своим видом демонстрировала страдание. Елена Николаевна, стоявшая у плиты, лишь глубже вздохнула, помешивая овсяную кашу. Утро началось не с доброго слова, а с очередной лекции о современном дизайне и отсталости старшего поколения. – Полина, эти обои стоили немалых денег, и клеил их мастер, – спокойно ответила Елена Николаевна, стараясь не повышать голос. – А если тебе давит на психику, можешь смотреть в окно. Там березы, никакого шума. – Ой, ну вы опять обижаетесь, – Полина закатила глаза, отхлебнула кофе и скривилась. – Кстати, молоко какое-то с

– А борщ, между прочим, опять пересолен. И рубашка не та, я просил голубую, а ты мне что суешь? В полоску! Я в ней как зебра, Лена, как зебра в цирке! – Сергей с грохотом опустил ложку в тарелку, отчего красные брызги разлетелись по белоснежной скатерти. – Я устал. Понимаешь? Устал от этого вечного бардака, от твоего «не успела», «забыла», «потом». Елена замерла у раковины с губкой в руках. Вода продолжала шуметь, разбиваясь о гору грязной посуды, но женщина этого звука словно не слышала. Внутри у нее что-то оборвалось. Тихо так, без звона, просто натянутая годами струна лопнула. Она медленно закрыла кран, вытерла руки вафельным полотенцем и повернулась к мужу. Сергей сидел за столом, насупившись, как обиженный подросток. Ему было сорок два года, но в этот момент он выглядел на двенадцать. Лысина, намечающаяся на макушке, и солидный живот никак не вязались с капризным выражением лица. – Бардака? – переспросила Елена спокойно. Слишком спокойно. – Сережа, ты вчера носки оставил на люстр

– Оленька, ну что ты жадничаешь? Это же просто колбаса, ребенку растущему белок нужен. А ты ее в холодильник прячешь, словно от врагов. Не по-людски это, не по-родственному. Мы же к вам со всей душой, а ты куски считаешь. Светлана стояла посреди кухни в шелковом халате Ольги, который был ей явно мал, и с укоризной качала головой. В одной руке она держала надкушенный бутерброд с той самой сырокопченой колбасой, которую Ольга купила специально к юбилею мужа, а в другой – чашку с кофе, аромат которого заполнил все пространство небольшой, но уютной кухни. Ольга, женщина интеллигентная, работающая завучем в музыкальной школе, почувствовала, как к горлу подкатывает ком обиды и бессильной злости. Она стояла у раковины, пытаясь отмыть пригоревшую сковороду – следы ночного пиршества «дорогих гостей», и ее руки дрожали. – Света, это не просто колбаса, – тихо, стараясь сохранять спокойствие, произнесла Ольга. – Это нарезка к праздничному столу. У Андрея завтра день рождения. Я просила не трогать

– А почему мы опять берем этот сырный продукт вместо нормального сыра? Ты же знаешь, я его терпеть не могу, он на зубах скрипит, как пластилин, – недовольно пробурчал мужчина, вертя в руках брусок в дешевой упаковке. Он с брезгливостью бросил его обратно в тележку, где уже лежала пачка самых бюджетных макарон, суповой набор из куриных спинок и пакет молока по акции. Елена тяжело вздохнула, поправляя лямку старой сумки, которая уже давно просила замены. Плечо ныло, ноги гудели после двенадцатичасовой смены в больнице, и меньше всего ей сейчас хотелось устраивать сцену посреди супермаркета. – Витя, ну мы же обсуждали, – тихо, стараясь не привлекать внимания других покупателей, ответила она. – Нам нужно закрыть кредит за ремонт. И у тебя сейчас с работой нестабильно, сам говорил, что премии лишили. А мне еще лекарства выкупать, венотоники подорожали в два раза. Придется потерпеть немного. Виктор закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему невыносима эта экономия, но промолчал. Он

– Так, давай без истерик. Мы взрослые люди, Лена. Просто поделим всё по–честному, пятьдесят на пятьдесят, и разбежимся. Я даже готов оставить тебе кошку, хотя Мурку я тоже люблю, – мужчина вальяжно откинулся на спинку кожаного дивана, который они выбирали вместе три года назад в итальянском салоне. – Квартиру продадим, деньги пополам. Дачу тоже. Бизнес твой... ну, тут сложнее, надо бы аудит провести, оценить активы, но я думаю, мы договоримся о компенсации. Я же не зверь, чтобы лишать тебя твоего детища, просто выплатишь мне мою долю. Елена стояла у окна, глядя на мокрый осенний асфальт, по которому шуршали шины проезжающих машин. В стекле отражался силуэт её мужа, Сергея. Он выглядел уверенным, даже слегка скучающим, словно обсуждал не крах их пятнадцатилетнего брака, а список покупок на выходные. Его спокойствие раздражало, но Елена заставила себя сделать глубокий вдох. Паника сейчас была худшим советчиком. – По-честному, говоришь? – она наконец повернулась к нему. Голос звучал ровн

– А ну положите сейчас же! Это не игрушки, это коллекционный фарфор! И кто вас только воспитывал, дикари какие-то, ей-богу! Лена, ты видишь, что твои архаровцы творят? Они же сейчас расколотят статуэтку, ей цена как моей пенсии за полгода! Пронзительный голос свекрови, Нины Петровны, разрезал тишину квартиры, как циркулярная пила. Елена, стоявшая у плиты и помешивавшая гуляш, только крепче сжала деревянную лопатку. Внутри поднималась привычная, тягучая волна раздражения, которую приходилось гасить годами. – Нина Петровна, это не фарфор, это пластиковая фигурка из "Фикс Прайса", которую вы сами же им подарили на Новый год, – спокойно, стараясь не повышать голос, ответила Елена. – И они не колотят её, а просто рассматривают. Мальчишкам по семь лет, им интересно. – Пластиковая не пластиковая, а порядка в доме нет! – не унималась свекровь, величественно проплывая на кухню. Она была в своем репертуаре: идеально уложенные седые букли, поджатые губы и взгляд ревизора, ищущего пыль даже на по