Жизнь в деталях

Зинаиду Егоровну в банке Любовь знали все. Но Сергей Агулов знал её по-особому: уважал, ценил и относился с человеческой теплотой. Она работала здесь с самого первого дня, как только банк открылся. Вернее, как только его открыл тогда ещё довольно молодой предприниматель Сергей Агулов. За годы существования банка ходили разные слухи. Шептались, будто хозяин и уборщица знакомы не только по работе. Что именно их связывает, никто толком сказать не мог. Люди приходили и уходили, текучка была обычным делом. А Зинаида Егоровна оставалась. Бессменная. И, кажется, знала всё: про банк, про бумаги, про работников, про их привычки, характеры и слабости. Знала и помогала. Часто даже тогда, когда человеку было неловко попросить. Утро начиналось привычно. К семи Зинаида Егоровна уже была на месте. Она любила, чтобы к началу рабочего дня было не просто чисто, а чтобы полы успели высохнуть: тогда грязь меньше разносится, и в зале дольше держится порядок. У заднего входа её ждал охранник Иван. — По вам

Иван Петрович подошёл к воротам своего дома и на секунду замер. Странно. Кто бы это мог быть? Близкие и знакомые обычно звонят заранее, предупреждают, когда собираются приехать. А тут — ни звонка, ни сообщения. Давно пора поставить камеры наблюдения, чтобы не бегать к калитке каждый раз, когда во двор ломятся заблудившиеся путешественники, у которых внезапно «сошёл с ума» навигатор. Он открыл тяжёлую железную дверь с декоративными накладками — и невольно отшатнулся. На пороге стоял широкоплечий мужчина. Лицо пересекал глубокий шрам: от левого виска до правой щеки. Сквозь короткий ёжик седых волос просвечивала загорелая кожа головы. И хотя Иван Петрович был хирургом с огромным стажем, даже он сразу понял: эта отметина появилась не от случайной бытовой травмы. Это был удар — неживой, злой, поставленный. Незнакомец смотрел прямо и спокойно. — Хозяин вы, Иван Петрович? Доктор задумчиво кивнул. — По объявлению пришёл. Вам уборщик-разнорабочий по усадьбе нужен. — Верно. Нужен, — сухо ответи

Василий Фёдорович в который раз чертыхнулся и огляделся. Как он — человек за сорок, умный, состоятельный — умудрился вляпаться в такую глупость? Он и сам себя не понимал. А уж ожидать, что в этой истории его понял бы кто-то из близких, было бы смешно. Любой сказал бы: неспроста. Мол, Василий Фёдорович что-то задумал. А он ничего не задумывал. Просто возвращался с переговоров. Позвонила Марина. И разговор у них вышел… да это и не разговор был. Скорее исповедь. Он слушал молча, потому что знал: стоит ему вставить хоть слово — она тут же оборвёт связь. Вот и молчал, бессильно сжимая кулаки, глотая обиду и злость, которые были направлены даже не на неё, а на себя. Он ведь понимал: Марина права. Во всём права. Только признавать это не хотел. Не хотел выпускать наружу ту боль, которая жила в нём годами. Они были вместе пятнадцать лет. Каждый день он благодарил Бога за встречу с ней. И всегда был уверен: Марина не разлюбит, не предаст. Только ощущение их настоящей целостности пришло не сразу

Алиса шла к дому медленно, будто каждая плитка под ногами тянула её назад. Честно говоря, возвращаться совсем не хотелось. Если бы не бабушка, она бы с радостью жила где угодно — лишь бы подальше отсюда. Дома её ждала семья. Мама — женщина, которая давно перестала быть похожей на человека. Она напоминала замученную, забитую тень: без воли, без света в глазах, будто чужая в собственном теле. Бабушка — слабая, измученная. Она с трудом поднималась с постели, потому что ноги от нервов и переживаний будто отказывались служить. Иногда Алиса замечала: стоит бабушке только услышать шаги отчима, как лицо у неё сереет, руки начинают дрожать, а ноги становятся ватными. И отчим. Он не был человеком. Он был зверем. Именно так Алиса думала о нём уже давно, и это не казалось преувеличением. В доме он ходил хозяином и смотрел на всех, как на лишних, мешающих жить. Алиса бы давно сбежала, если бы не бабуля. Или если бы бабушку можно было забрать с собой. Но куда её тащить? Как её перевозить, когда она

— Петь, давай просто распишемся. Ну зачем нам эта свадьба? И денег лишних нет… Вика смотрела на Петю и никак не могла понять, что ему вдруг пришло в голову. Всегда спокойный, уступчивый, рассудительный — а тут будто упрямство нашло. Вбил себе какую-то странную мысль и держится за неё так, что и словами не сдвинешь. Петя нахмурился, чуть помолчал и, словно собирая терпение по кусочкам, ответил: — Нет, Вик, ты не понимаешь. Просто расписаться и устроить семейный ужин… так делают те, кто женится на обычных девушках. А ты у меня — необычная. Я хочу, чтобы у нас была такая свадьба, какой у деревенских ещё никто не видел. Вика не выдержала и рассмеялась: — Да какие глупости. Я самая обычная. Во мне ничего особенного нет. Ты всё выдумываешь. Петь, я такая же, как все. Пётр даже занервничал. У него дрогнули губы, будто он обиделся не на слова — на то, что она сама в себя не верит. — Нет, ты не такая. Ты совсем не похожа на местных девчонок. И ты сама это прекрасно знаешь. Да и как ты мо

— Снова в долг? — Клавдия тяжело вздохнула, торопливо смахнула слезинку тыльной стороной ладони и устало опустила глаза. — Никак не выкрутиться… Да ты и сама всё знаешь, Лиз. Летом-то проще: огород кормит, да и одежда не так нужна. А сейчас хоть волком вой. Вчера ещё хотела к тебе зайти, да всё думала: вдруг что-нибудь придумаю. А что тут придумаешь, если на завтрак детям только чай налила… Она посторонилась, пропуская соседку в дом. Лиза жила через двор. В достатке. Муж её где-то в городе работал, говорили — зарабатывал хорошо. И сама Лиза была продавщицей в магазине, а у продавцов, как шептались в деревне, жизнь всегда сытнее. Но при всём своём достатке она оставалась женщиной доброй и отзывчивой. Своих детей Бог ей не дал, и потому чужих она жалела так, будто они были родными. — Проходи, — повторила Клавдия глухо. — Что с тобой делать… — Ты же знаешь, Клав, — мягко сказала Лиза, ставя на стол небольшой узелок. — Весна, лето придут — отработаешь. — Отработаю, — поспешно кивнула Клав

Галина шла по улице и ловила себя на мысли: радоваться нечему. Да и чему радоваться женщине, которая вышла на свободу всего три недели назад? В колонии она оказалась ещё совсем девчонкой. Беременной — только тогда сама об этом не знала. Всё в её жизни вообще всегда было спутано и перекручено. Родители Галины пили. Не просто выпивали, а так, будто каждый день — последний. Бабушку и дедушку она никогда не видела. Знала лишь обрывки: мать когда-то сбежала с её отцом, а тот почти сразу исчез из их жизни. Отца Галя, по сути, тоже не знала. Зато за свои короткие годы успела увидеть целую череду «пап»: новых мужей, сожителей, временных хозяев в доме. Мать меняла их быстро, как перчатки, и каждого, приводя в квартиру, заставляла Галю называть папой. Галя называла. Ей было не трудно — лишь бы мама была довольна. Какая бы та ни была, Галя всё равно любила её. Другой матери у неё не было. Когда Галине исполнилось семнадцать, школа осталась позади. Вернее, почти осталась. Она и сама понимала: без

— Ты не имеешь права мне указывать. Ты мне никто! Рая метнулась в свою комнату и так громко хлопнула дверью, что Валентина невольно вздрогнула. — Рая, ну подожди… — она сделала шаг следом и тут же остановилась. — Я не собиралась тебе указывать. Я просто хотела поговорить. В ответ из-за двери ударил бас: музыка загрохотала так, будто девочка решила перекричать весь дом. Валентина постояла ещё немного, прислушиваясь к этому шуму, потом молча развернулась и пошла собираться. Дел накопилось по горло: надо было забежать в магазин, набрать еды хотя бы на три дня вперёд. Она работала допоздна, а Рая — подросток, растущий организм, вечный голод и вечная усталость. Она оделась, но вместо того чтобы сразу выйти, присела в прихожей на край пуфика. Сердце ныло, будто его царапали изнутри. Валентина и сама не понимала, что делать дальше и как жить так, чтобы в доме снова стало тише не только по звуку, но и по душе. Иногда ей чудилось: Коля, где бы он ни был, наверняка видит, как она не справляется

мой папка был, знаешь, каким… так кто твой папка? а ты-то ничего не можешь… ваня зло сопел. он никак не мог понять, почему эти мальчишки ему не верят. ведь он говорил чистую правду. самое обидное — они это знали. целый год жили тут бок о бок, даже, можно сказать, дружили. андрей жил в соседнем доме. у него тоже не было отца. однажды, когда другие слишком уж сильно их задирали, они решили держаться вместе. так и сложился крепкий тандем: два озлобленных пацана, которые почти всё время проводили на улице. вдвоём они давали отпор даже компании из пяти-шести мальчишек. а совсем недавно к ним прибились ещё трое: два мальчика и девочка. все из одной семьи. жили бедно — ни игрушек красивых, ни сладостей, ни новых кед. из-за этого дворовая детвора их в компанию принимать не спешила. самой старшей была катя. самая рассудительная. ей уже исполнилось девять, и она всегда изображала, будто присматривает за младшими. но держалась недолго: стоило начаться игре — катя забывала про роль взрослой и вкл

Анечка тёрла ладонями мокрые щёки, размазывая слёзы, и сама не могла понять, чего в ней больше — боли или обиды. Скорее второе. Она ведь отдала им всё, что у неё было. А в ответ… пустота. — Эй, ты чего ревёшь? Перед ней стоял мальчишка лет десяти, максимум одиннадцати. Голос уверенный, будто он имеет право спрашивать. — А тебе-то что? — огрызнулась Аня и отвернулась, сжавшись в себя. Она уже научилась отличать детей. Где ребёнок из неблагополучной семьи, где из обеспеченной, а где — из детдома. За последние месяцы это чувство стало почти точным, как линейка. Этот мальчик не был детдомовским. Домашний, ухоженный, в одежде явно не с чужого плеча. Да ещё и видно — из семьи очень состоятельной. Значит, им вообще не по пути. — Я помочь хочу, — спокойно сказал он. — Девочки плакать не должны. Аня даже перестала всхлипывать на секунду. Это было что-то новое. За время в детском доме она усвоила другую истину: здесь плачут все. Кто-то потому, что никак не привыкнет. Кто-то — потому что тоскует