Истории с Анной К.

– Да пойми же ты, это буквально на неделю, пока я новую квартиру не найду! Хозяйка, ведьма старая, цену заломила в два раза, и куда мне деваться? На улицу? – Марина театрально всплеснула руками, чуть не опрокинув чашку с остывшим чаем. – Лен, мы же с первого класса знакомы. Неужели ты меня бросишь в такой ситуации? Елена вздохнула, глядя на заплаканное лицо подруги. В кухне было уютно и тихо, тикали настенные часы, за окном шумел осенний дождь. Эта квартира, двушка в спальном районе, досталась Лене потом и кровью: пять лет ипотеки, жесткая экономия, отказ от отпусков. Зато теперь это была её крепость. И меньше всего ей хотелось пускать кого-то в свой налаженный быт, где каждая чашка стояла на своем месте, а полотенца висели строго по цветам. – Марин, ты же знаешь, я привыкла жить одна, – мягко начала Лена, крутя в руках чайную ложечку. – У меня режим, работа сложная, мне тишина нужна по вечерам. – Ой, да я буду тише воды, ниже травы! – перебила подруга, молитвенно сложив ладони. – Ухо

– Ну, слава богу, добрались, а то у меня уже спина отваливается в этом такси сидеть, – проворчал мужчина, втаскивая тяжелый чемодан в прихожую. Лена зашла следом, держа в руках пакет с пляжной шляпой и сувенирами, которые они так и не успели упаковать. Дверь захлопнулась, отсекая шум подъезда, и наступила долгожданная тишина. Две недели в Турции пролетели как один яркий, шумный миг, наполненный солнцем, морем и бесконечной едой, но, как говорится, в гостях хорошо, а дома лучше. Она скинула босоножки, чувствуя, как гудят ноги после перелета, и глубоко вздохнула, ожидая почувствовать привычный запах их квартиры – легкий аромат кофе и ванили, который давал автоматический освежитель. Но пахло совершенно иначе. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки, смешанный с ароматом жареного лука и чего-то еще, напоминающего корвалол. Лена нахмурилась и посмотрела на мужа. Сергей тоже замер, принюхиваясь, его лицо вытянулось. – Мы же мусор вынесли перед отъездом? – спросил он неуверенно. – И окна

– А ты уверена, что ему в таком возрасте можно давать сосиски? Там же сплошные консерванты, крахмал и никакой пользы для растущего организма, – голос Марины звучал как всегда безапелляционно и немного визгливо, разрезая уютную утреннюю тишину кухни. Елена замерла с половником в руке, глядя, как её трехлетний сын Антошка с аппетитом уплетает завтрак. Она медленно выдохнула, считая про себя до десяти – привычный ритуал, выработанный за годы общения с сестрой мужа. Утро субботы только началось, а Марина, приехавшая погостить на выходные, уже успела раскритиковать цвет штор в гостиной, режим проветривания в детской и теперь добралась до меню. – Марин, это детские сосиски, хорошей марки, – спокойно ответила Елена, стараясь не повышать голос, чтобы не пугать ребенка. – Антоша плохо ел всю неделю, зубы режутся, капризничает. Пусть поест хоть что-то, что ему нравится. – Вот в этом и проблема! – Марина картинно всплеснула руками, поправляя идеально уложенные волосы. На ней был белоснежный дома

– Знаешь, я тут подумал… нам, наверное, нужно какое-то время пожить отдельно. Эти слова прозвучали настолько буднично, что Елена даже не сразу поняла их смысл. Она стояла у раковины, смывая пену с тарелки, по радио негромко играла какая-то старая эстрадная песня, а за окном шумел осенний дождь. Обычный вечер вторника. На плите остывал чайник, на столе остались крошки от печенья. Она выключила воду, вытерла руки вафельным полотенцем и только потом медленно повернулась. Сергей сидел за кухонным столом, вертя в руках пустую чашку. Он не смотрел на нее, его взгляд блуждал где-то в районе холодильника, где под магнитиками из Турции и Египта висели квитанции за коммунальные услуги. – Что значит – отдельно? – голос Елены не дрогнул, но внутри словно оборвалась какая-то тонкая струна. – Ты уходишь? У тебя кто-то есть? Сергей поморщился, словно от зубной боли, и наконец поднял на жену усталые глаза. – Ну вот, начинается… Лена, почему сразу «кто-то есть»? Никого у меня нет. Просто… я устал. Мы

– А куда мы это положим? Места в шкафах совсем нет, ты же знаешь, у нас минимализм, – женский голос из кухни доносился отчетливо, хотя говорившая явно старалась его понизить. Нина Петровна замерла в коридоре, так и не развязав шнурки на ботинках. В руках она держала объемный пакет, украшенный серебристыми снежинками. Пакет приятно шуршал, напоминая о скорых праздниках, но радость, с которой она поднималась на четвертый этаж, начала стремительно таять, уступая место липкому холодку в груди. Она узнала этот тон невестки. Так Жанна обычно говорила о вещах, которые ей категорически не нравились, но выбросить их сразу не позволяло воспитание. – Жанна, ну это же мама старалась, – послышался примирительный бубнеж сына. Сергей, как всегда, пытался сгладить углы, находясь между двух огней. – Она неделю, наверное, шила. – Сережа, давай честно, – перебила его жена, и звякнула крышка кастрюли. – Сейчас не девяностые. Зачем девочкам эти самодельные платья из старых штор? Ткань тяжелая, фасон старо

– Ну ты же не звери, в конце концов, неужели откажешь? Это же племянники твои, родная кровь, а не чужие люди с улицы! Марина замерла в дверях собственной квартиры, судорожно сжимая в руке мокрую тряпку – она как раз затеяла генеральную уборку в прихожей. На пороге, сияя, как начищенный самовар, стояла золовка Лариса. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу и шмыгая носами, жались двое её детей: семилетний Пашка и пятилетняя Сонечка. За их спинами громоздились два пухлых спортивных рюкзака, набитых, судя по форме, явно не учебниками. – Лара, подожди, – Марина попыталась перебить поток красноречия родственницы. – Какие племянники? Мы же не договаривались. У нас на эти выходные планы, мы хотели с Олегом на дачу поехать, грядки в порядок привести. Лариса закатила глаза так картинно, что позавидовала бы любая актриса драматического театра. Она всплеснула руками, на которых позвякивали дешевые браслеты, и шагнула вперед, тесня хозяйку вглубь коридора. Дети, словно по команде, шмыгнули следо

– А почему в салате травы столько? Это что, одуванчики? – Женский голос звучал не столько вопросительно, сколько брезгливо. Тонкий палец с облупившимся на кончике бордовым лаком подцепил листок рукколы и демонстративно поднял его над тарелкой, словно это было несъедобное насекомое. Елена замерла с запотевшим графином в руках. Она только собиралась наполнить бокалы домашним морсом, но этот жест золовки заставил её напрячься. Весь день она провела у плиты, стараясь угодить родне мужа. Ноги гудели, спина ныла, а на лбу выступила испарина, которую она не успела припудрить перед приходом гостей. – Это руккола, Света, – спокойно ответила Елена, ставя графин на стол. – Итальянский салат с креветками и кедровыми орешками. Очень полезный и легкий. – Полезный… – протянула Света, скидывая зелень обратно в тарелку с таким видом, будто делала одолжение. – А мы думали, поесть нормально дадут. С дороги-то. У нас в Пензе такое козам дают, а тут, гляди-ка, деликатес. Сидевшая рядом Лариса Петровна, св

– А ведра у тебя где? Что-то я в сарае посмотрела, там только одно, дырявое, да и корзин не видать, – голос свекрови, Галины Петровны, прозвучал неожиданно громко в тишине дачного утра. Она стояла на крыльце, уперев руки в бока, и всем своим видом выражала готовность к трудовым подвигам, но исключительно руководящего характера. Елена оторвалась от грядки с клубникой, разогнула ноющую спину и стянула с рук испачканные землей перчатки. Солнце уже начинало припекать, хотя на часах не было и девяти утра. Она медленно повернулась к родственнице, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, липкое раздражение, которое она старательно давила в себе последние три года брака. Рядом с Галиной Петровной, лениво потягиваясь и прикрывая рот ладонью с безупречным маникюром, стояла золовка Оксана. Вид у нее был сонный и немного недовольный, словно ее подняли ни свет ни заря и заставили совершать подвиг. – Какие ведра, Галина Петровна? – спокойно спросила Елена, отряхивая колени. – Зачем они вам понадо

– А ты точно помнишь, куда их положила? – голос Оли в трубке звучал устало и немного раздраженно, будто мать отвлекала ее от чего-то жизненно важного. – Мам, ну ты же знаешь, что у тебя вечно все теряется. Посмотри в кармане того бежевого плаща, в котором ты вчера ходила в поликлинику. Елена Николаевна зажала телефон плечом и в третий раз перетряхнула содержимое ящика в прихожей. Старые квитанции за свет, запасные батарейки, ложка для обуви, мелочь... Ключей от машины не было. – Оленька, я в своем уме, – стараясь сохранять спокойствие, ответила она, хотя внутри уже начинал разрастаться липкий холодок беспокойства. – Я всегда, слышишь, всегда кладу связку на галошницу. Это закон. И плащ я проверяла. Их нет. И машины под окном тоже нет. На том конце провода повисла тяжелая, вязкая пауза. Елена Николаевна подошла к окну, отодвинула тюль и снова посмотрела вниз, на парковочное место у третьего подъезда. Асфальт был пуст, лишь темнело масляное пятно от старой «Волги» соседа. Ее новенький,

– А сервиз этот, я гляжу, простенький, из тех, что по акции в супермаркете дают? – женщина провела ухоженным ногтем по ободку чашки, словно проверяя её на прочность. – У меня дома такой бы только на дачу поехал, и то, собаку кормить. Елена сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы он прозвучал бесшумно. Она стояла у столешницы, нарезая домашний лимонный кекс, и спиной чувствовала этот оценивающий, рентгеновский взгляд, который, казалось, прожигал ткань её домашнего платья. Галина Петровна, мама её мужа Игоря, сидела за столом так, будто это был трон, а кухня в их уютной двушке – зал для аудиенций, куда допустили нерадивую прислугу. – Чай хороший, крепкий, – продолжила свекровь, не дождавшись реакции на выпад про посуду. – Хотя заварка, небось, пакетированная? Игорь говорил, ты много работаешь, времени на хозяйство, конечно, не остаётся. Это у нас в роду женщины успевали и работать, и пироги печь, и крахмалить скатерти. А сейчас поколение другое. Потребительское. Игорь, сидевший напротив