Мастерская рассказов

Бабушка умерла в августе. Тихо, во сне. Как и положено — в девяносто два года. Без мучений, без больницы. Просто уснула — и не проснулась. Наташа узнала утром. Мама позвонила в семь — голос дрожащий, сбивчивый: «Наташенька, бабушка... ночью...» Она не дослушала. Поняла сразу. --- Наташа приехала из города на похороны. Восемь часов на поезде — сначала до областного центра, потом автобус до райцентра, потом такси до деревни. Три пересадки, три часа ожидания. Дорога, которую она проделывала каждое лето — к бабушке. Теперь — в последний раз. Три дня — формальности. Документы, венки, гроб, кладбище. Поминки — в том же доме, где бабушка прожила шестьдесят лет. Соседи, родственники, знакомые. Слова соболезнования. Еда на столах. Рюмки, накрытые хлебом. Потом все уехали. Осталась мама — и Наташа. Разбирать дом. --- Старый деревенский дом. Бревенчатый, почерневший от времени. Скрипучие полы, низкие потолки, запах сухих трав — бабушка развешивала их по углам, от сглаза. На сте

Его звали Виктор. Хотя документов у него давно не было, так что проверить — некому. Он жил на улице шестой год. До этого — инженер на заводе. Квартира, машина, жена. Потом — девяностые, завод закрылся, жена ушла, квартира — продана за долги. В шестьдесят два года он оказался на улице. Без денег. Без документов. Без надежды. Зима в том году выдалась лютая. Минус тридцать. Виктор ночевал в подвале заброшенного дома на окраине. Там было теплее — трубы отопления от соседней котельной проходили под полом. В тот вечер он нашёл хлеб. *** Булка лежала у мусорного бака. Целая, запакованная, только срок годности — вчера. Кто-то выбросил, не распечатывая. Виктор поднял. Прижал к груди. Пошёл к своему подвалу. По дороге — увидел собаку. Маленькая, рыжая, с обрезанным ухом. Худая — рёбра торчали сквозь грязную шерсть. Лежала у забора. Смотрела на него. Виктор знал этот взгляд. Он сам так смотрел — когда был голодный. Не просил. Просто — смотрел. Он прошёл мимо. Потом — останови

Ссора случилась из-за ерунды. Как всегда. Кирилл хотел на вечеринку к Максу. Отец сказал «нет». Не объяснил почему — просто «нет, и точка». Мать пыталась вмешаться, но это только раззадорило обоих. — Ты вообще ничего не понимаешь! — крикнул Кирилл и хлопнул дверью своей комнаты так, что задрожали стены. Ему шестнадцать. Длинный, угловатый, с вечно недовольным лицом — типичные шестнадцать. Отец для него давно превратился в занудного незнакомца, который только и делает, что работает, молчит и иногда запрещает. Он упал на кровать и уставился в потолок. На потолке была трещина — тонкая, похожая на молнию. Она появилась ещё в прошлом году, отец обещал заделать, но так и не заделал. «Некогда», — сказал он тогда. Как всегда — некогда. Кирилл вспомнил, как в детстве — ему было лет семь — он мечтал, чтобы отец взял его на рыбалку. Классный Серёга каждые выходные ездил с папой на озеро, привозил фотки с карасями. А Кирилл... Кирилл ждал три года, пока отец однажды сказал: «Ладно, поехали».

Виктор ненавидел соседей. Не всех — только тех, что справа. Николая и Людмилу. Десять лет — с тех пор, как они построили сарай прямо у границы участка, загородив ему вид на лес. Потом была парковка. На общей дороге — одно удобное место. Под липой, в тени. Виктор парковался там тридцать лет. А потом — приехал Николай на своём «Патриоте» и занял. — Это общая дорога, — сказал Николай. — Кто первый приехал. — Я тут живу с восемьдесят девятого! — А я — с две тысячи четырнадцатого. И что? С тех пор — война. *** Война была холодной. Не здоровались. Не смотрели друг на друга. Заборы — глухие. Калитки — закрыты. Тамара, жена Виктора, пыталась наладить. — Вик, может, поговоришь? Десять лет уже. — Не с кем там разговаривать. — Людмила — нормальная женщина. — Её муж — хам. На этом разговоры заканчивались. *** Единственное, что не подчинялось вражде — коты. Рыжик — кот Виктора. Рыжий, толстый, ленивый. Двенадцать лет. Барсик — кот Николая. Серый, поджарый, хитрый. Десять ле

Пётр Семёнович сел в трамвай номер семь на остановке «Площадь Победы». Один. Раньше их было двое. Он опустился на деревянную скамью — старый трамвай, ещё советский, с жёлтыми поручнями и запахом пыли и металла. Такой же, как сорок лет назад. Город давно обновил весь парк, но на седьмом маршруте оставили несколько «ретро» — для туристов, для ностальгии. Или для таких, как он. За окном проплывал город — новые высотки, рекламные щиты, машины, — но трамвай был тем же. И маршрут — тот же. «Площадь Победы» — «Заводская» — «Парк Культуры» — «Центральный рынок». Пётр держал в руке один билет. Один, не два. Полгода прошло. А он всё не мог привыкнуть покупать один билет. Кондукторша — молодая девушка с розовыми волосами — посмотрела на него с сочувствием. Или ему показалось. Он отвернулся к окну. Октябрь. Листья летят. Дождь моросит. Как тогда. --- Сорок лет назад, осенью 1984-го, он был студентом политехнического. Рыжий, худой, в потёртом пиджаке с чужого плеча — отдал старший

Восьмое января. Пять утра. Москва ещё спала. Лиза стояла у окна и смотрела на ёлку. Огромную, до потолка, украшенную золотыми шарами и гирляндами. Иголки уже осыпались — ковром лежали на паркете. За спиной — спящий Дима. Её муж. Пока ещё муж. Сегодня она ему скажет. *** Они познакомились семь лет назад. Новогодний корпоратив, дурацкие конкурсы, она — в блестящем платье, он — в костюме, который явно был велик. Смешной, неловкий, с добрыми глазами. «Потанцуем?» — спросил он тогда. Она засмеялась — он танцевал ужасно. Но почему-то — согласилась. Семь лет. Свадьба, ипотека, ремонт. Планы, мечты, ссоры из-за ерунды. Два выкидыша. Терапия. Молчание. Где-то в процессе они потерялись. *** — Не спишь? Дима сел на кровати. Волосы торчат, глаза ещё сонные. — Нет, — Лиза не обернулась. — Не могу. Он помолчал. — Ёлку надо выбросить. Осыпалась вся. — Да. Тишина. Та самая, которая заполняет их дом уже год. Тишина вместо слов. — Лиз... — Нам надо поговорить. Он замер. Она поч

Людмила Фёдоровна сидела в кресле у окна — том самом, где просидела последние двадцать лет. Восемьдесят девять — возраст, когда мир сужается до размеров комнаты, а время измеряется не часами, а вдохами. Катя вошла тихо, как всегда. Сняла пальто, повесила на крючок. — Бабуль, я принесла... — Сядь. Голос — сухой, как осенние листья. Но твёрдый. Людмила протянула руку к комоду. Там, среди флаконов с лекарствами и старых фотографий, стояла шкатулка. Деревянная, тёмного лака, с инкрустацией — перламутровые цветы, потускневшие от времени. — Возьми. Катя подошла. Взяла шкатулку. Тяжёлая — или так казалось? — Это... — Прабабкина. Анны Петровны. Помнишь, я рассказывала? Катя помнила. Смутно. Анна Петровна умерла задолго до её рождения. Фотографии — несколько штук, чёрно-белые, выцветшие. Женщина с тёмными глазами и тонкими губами, которые не улыбались. — Что с ней делать? Людмила помолчала. Потом: — Не открывай при мне. — Почему? Молчание. Людмила смотрела в окно — на декаб

Мешок был серым от пыли и времени. Брезентовый, с латунными кольцами, почти истлевший по швам. Рабочие нашли его под завалом — когда разбирали старый фундамент вокзала в Орле, готовя площадку под новую платформу. — Тяжёлый, зараза, — сказал бригадир, переворачивая находку. — Кирпичи, что ли? Не кирпичи. Бумага. Сотни бумажных треугольников, слежавшихся в плотную массу. Некоторые рассыпались в руках, другие — держались. Выцветшие чернила, военные печати, адреса, которых давно не существовало. Полевая почта. Август сорок третьего. Мешок передали в архив. Оттуда — по цепочке — к ней. *** Дарья Михайловна Громова сняла очки, протёрла стёкла и снова надела. Привычка. Когда нужно сосредоточиться. Она работала в Госархиве пятый год. Сейчас — в отделе личных документов. Работа с письмами времён войны была не её профилем, но руководство попросило: «Ты же увлекаешься генеалогией, Даш. Посмотри, вдруг найдёшь потомков». Перед ней лежало сто сорок семь писем. Сто сорок семь голосо

рассказ, добрые истории, кошки, соседи, объединение, память Барсик жил в подъезде. Не на улице — именно в подъезде. Между первым и вторым этажом, на широком подоконнике у батареи. Там ему поставили коробку с одеялом. Кто поставил — никто уже не помнил. Рыжий, толстый, с белым пятном на груди. Возраст — неизвестен. Кто-то говорил — лет двенадцать. Кто-то — что видел его ещё в нулевых. Никто не знал точно. Зато все знали: Барсик — свой. *** Мария Степановна из первой квартиры просыпалась в шесть. Ставила чайник. Доставала из холодильника варёную куриную грудку. Резала мелко. В шесть пятнадцать — скрёбся он. Она открывала дверь. Барсик входил. Степенно, не торопясь. Садился у миски. Ждал. — Доброе утро, котик, — говорила Мария Степановна. — Как спалось? Барсик отвечал взглядом. Ел. Не жадно — аккуратно. После завтрака — запрыгивал на её колени. Она гладила его, пила чай, смотрела в окно. В семь тридцать — он уходил. — До вечера, — напутствовала она его, уверенная, что

рассказ, исторические, блокада, ленинград, кошки, история, находка Старая квартира на Васильевском острове пахла пылью, остывшим кофе и временем. Высокие потолки с трещинами в лепнине казались небом, затянутым тучами. Алина стояла посреди пустой гостиной, сжимая в руках ключ — тяжелый, латунный, будто отлитый из самого прошлого. — Ты уверена, что хочешь её продать? — Игорь заглянул в комнату, стряхивая с джинсов известку. — Место золотое, но ремонт... тут полвека ничего не трогали. Алина не ответила. Она подошла к высокому дубовому шкафу, который, казалось, врос в стену. Здесь жила её прабабушка Вера. Сначала — маленькой девочкой, потом — невестой, потом — седой старушкой, которая всегда оставляла на подоконнике блюдечко с молоком. Даже когда кота в доме уже не было. — Не продать, — тихо сказала Алина. — Понять. Она потянула за дверцу шкафа. Та заскрипела, как будто жалуясь на беспокойство. Внутри, на самой верхней полке, под стопкой газет сорок пятого года, лежала жестя