Согревающие лапки

Кузя не мурчал уже третий день. Лена заметила это в среду, когда вернулась с работы. Обычно он встречал её в прихожей, тёрся о ноги и заводил свою негромкую песню - такую привычную, что она давно перестала её замечать. А тут - тишина. Кот сидел на тумбочке в коридоре, смотрел жёлтыми глазами, но не издавал ни звука. – Кузь, ты чего? Лена присела, почесала его за ухом. Он прикрыл глаза, подставил голову под руку. Но не замурчал. Она прошла на кухню, включила чайник. За окном февральская серость - не то снег, не то дождь, фонари уже горят, хотя только пять вечера. Они переехали в этот район месяц назад, поближе к маме Димы, и Лена до сих пор не привыкла к виду из окна. Раньше был парк, а теперь - такая же новостройка. Зато Галина Степановна теперь заходила каждое воскресенье. Пятнадцать минут пешком - не откажешь. Кузя запрыгнул на подоконник. Лена смотрела на его серую спину и пыталась вспомнить: когда он в последний раз мурчал? Точно не вчера. И не позавчера. Кажется, молчит... с воскр

Начало и Часть 2 В понедельник Геннадий Павлович выходил из подъезда осторожно. Приоткрыл дверь, заглянул - Чуня лежала у батареи, на том же месте. Подняла голову, посмотрела на него. Хвост дрогнул, стукнул по полу. – Лежи, лежи, - буркнул он и вышел на улицу. Вернулся из магазина - Чуня на месте. Вечером спустился проверить - спит, свернувшись клубком. Тихая. Никаких дел не натворила. Ну и ладно. *** Во вторник утром он собрался в аптеку - кончились таблетки от давления. Оделся, вышел из квартиры, стал спускаться по лестнице. Чуня уже стояла. Ждала его. Хвост ходил из стороны в сторону, уши торчком - насколько могли, одно-то надорванное. – Ну, здравствуй, - сказал Геннадий Павлович. Чуня шагнула к нему - и он заметил. Она хромала. На переднюю левую лапу. Ступала осторожно, почти не опиралась. – Эй, эй. Стой. Чуня остановилась. Смотрела на него снизу вверх. Геннадий Павлович присел на корточки. Колени хрустнули, но он не обратил внимания. – Дай-ка посмотрю. Он протянул руку к лапе. Чун

Начало истории Марина привезла детей в начале десятого. Геннадий Павлович вышел встречать. Мороз с утра стоял крепкий, градусов пятнадцать, но солнце светило ярко, снег искрился. Хороший день. Может, обойдётся. Настя выскочила из машины первая - и тут же замерла. – Дед, смотри! Собачка! Собака сидела у подъезда. На том же месте, что и вчера. Чёрная, с белой грудью. Смотрела на них, но не лаяла. – Вижу, - буркнул Геннадий Павлович. - Не подходи к ней. – Почему? – Потому что я сказал. Кирилл вылез следом, поправил синюю шапку с помпоном. Тоже посмотрел на собаку, но ничего не сказал. Марина торопилась. – Пап, я побежала, опаздываю. Заберу завтра вечером, ладно? – Беги, беги. Она чмокнула детей, села в машину и уехала. Геннадий Павлович остался с внуками во дворе. Собака всё так же сидела у подъезда. Не двигалась, не лаяла. Просто смотрела. – Деда, а она добрая? - спросила Настя. – Не знаю. Пойдёмте в магазин, куплю вам чего-нибудь вкусного. Настя сразу забыла про собаку. – Конфеты? – Пос

Собака залаяла, когда они только вышли из подъезда. Геннадий Павлович почувствовал, как Настя вцепилась ему в руку. Внучка прижалась к его боку, спряталась за полу куртки. – Деда... – Тихо, тихо. Стой тут. Он шагнул вперёд, загораживая детей. Собака стояла у козырька подъезда - чёрная, с белой грудью, худая. Рёбра проступали под короткой шерстью. Одно ухо надорвано - видно, давно, шрам уже затянулся. Облезлая какая-то, неприятная. Собака лаяла - не злобно, скорее испуганно, но громко, отрывисто. – Пошла! - Геннадий Павлович топнул ногой. - Кыш отсюда! Собака отскочила, но не убежала. Отошла метров на пять, села у бордюра и уставилась на них. – Деда, она страшная, - Настя всё ещё держала его за руку. – Не бойся. Обычная дворняга. Кирилл стоял рядом, руки в карманах, старался выглядеть спокойно. Но тоже поглядывал на собаку с опаской. – Пойдёмте уже, - буркнул Геннадий Павлович. - Нечего тут стоять. Они двинулись через двор к детской площадке. Собака проводила их взглядом, но за ними не

Начало истории и Часть 2 Три дня я не могла заставить себя поехать. Просыпалась утром, смотрела в окно на серое январское небо и говорила себе: сегодня. Сегодня поеду на кладбище, заберу его, привезу домой. Всё просто. Нужно только встать, одеться, выйти за дверь. И не вставала. Сидела на кухне, пила остывший кофе, листала фотографии в мамином телефоне. Смотрела на её лицо, на Рыжика рядом с ней, на их общее счастье, которое она прятала от меня. Оля не поймёт. Эти слова не отпускали. Крутились в голове, как заевшая пластинка, снова и снова. Мама написала их своим аккуратным почерком, с завитушками на букве «д». Написала и спрятала в коробку вместе с ошейником. Как приговор. Как диагноз. Моя дочь меня не поймёт. И ведь она была права. Я бы не поняла. Сказала бы: мама, у тебя аллергия. Сказала бы: мама, это опасно для здоровья. Сказала бы: мама, зачем тебе это нужно, ты же мучаешься. Я бы отговорила её. Убедила. Запретила бы, в конце концов, если бы пришлось. Потому что я всегда знала лу

Начало истории Мамина квартира находилась в старой хрущёвке на окраине, в десяти минутах ходьбы от парка. Я стояла у подъезда и смотрела на окна третьего этажа. Занавески задёрнуты, как год назад. Как будто мама просто уехала куда-то и скоро вернётся. Ключ повернулся в замке с трудом – механизм заржавел от неиспользования. Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Пахло пылью и корицей. Этот запах ударил в лицо так сильно, что я остановилась на пороге и зажмурилась. Корица. Мама добавляла её везде – в чай, в выпечку, в кофе. Она покупала её палочками и молола сама, в старой ручной мельнице, которая досталась ей от бабушки. Запах въелся в стены, в мебель, в занавески. Год прошёл, а он никуда не делся. Я закрыла дверь за собой и прислонилась к ней спиной. Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно потрогать руками. Часы на стене остановились – батарейка села. Стрелки замерли на четверти двенадцатого. Может быть, это было время, когда мама умерла. А может, батарейка села позже. Я не знала и н

Снег скрипел под ногами так громко, что хотелось идти на цыпочках. Я остановилась у ворот кладбища и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. Ровно год назад в это время мне позвонили из скорой. Январский ветер забирался под шарф, и я подняла воротник пальто. Чёрное пальто, чёрные ботинки, чёрный шарф – я оделась так, будто собиралась на похороны заново. Хотя, наверное, так оно и было. Годовщина – это ведь тоже прощание. Ещё одно. Охранник в будке у входа поднял голову, посмотрел на меня и кивнул. Я кивнула в ответ и пошла по расчищенной дорожке. Здесь убирали снег – не везде, только на главных аллеях. Дальше придётся брести по сугробам. Мамин участок был в старой части, за поворотом, мимо трёх больших елей. Я знала дорогу наизусть, хотя была здесь всего дважды – на похоронах и на сороковой день. Потом не смогла заставить себя приехать. Полгода. Девять месяцев. И вот теперь – год. Год. Двенадцать месяцев я находила причины не приезжать. Работа, отчёты, квартальный баланс, потом полу

Галина Степановна приехала в пятницу вечером - как и обещала, на выходные. Свекровь Настя любила. Не сразу, конечно - поначалу побаивалась, как все невестки. Но за семь лет притёрлись. Галина Степановна оказалась из тех свекровей, что не лезут с советами, пока не попросят. И внучку обожала так, что Поля при виде бабушки визжала на весь подъезд. – Бабааа! Настя помогла свекрови раздеться, забрала сумку с гостинцами. Пахло пирогами - Галина Степановна без пирогов не ездила. – Как доехали? – Нормально, электричка полупустая. А вы тут как? – Да всё хорошо. Поля вот в садике звезду на утреннике играла. – Ой, расскажешь потом! А Дениска где? – На кухне, ужин греет. Вечер прошёл как обычно - шумно, тепло, по-семейному. Поля не слезала с бабушки, показывала рисунки, рассказывала про садик. Денис шутил. Настя больше молчала - устала за неделю, но это была приятная усталость. Хорошо, когда дом полон. Тиша весь вечер просидел в спальне. В своём гнезде. На следующий день, ближе к обеду, Галина Сте

Носочек пропал во вторник. Розовый, с клубничками - Полин любимый. Она искала его минут двадцать, заглядывала под кровать, за шкаф, даже коробку с игрушками перерыла. Настя помогала, хотя после работы хотелось только одного - сесть и не двигаться. – Мам, ну где он? Я же вчера в нём ходила! – Найдётся, Поль. Может, в стирку закинула случайно. Не нашёлся. На следующий день пропал резиновый утёнок. Жёлтый, с которым Поля купалась с двух лет. Потом - заколка-бабочка, та самая, с блёстками. Потом маленькая книжка про щенка, которую Поля любила листать перед сном. Настя списывала на детскую рассеянность. Четыре года - такой возраст, когда вещи живут своей жизнью. Положила и забыла куда. Но Поля клялась, что не забывала. – Мам, я точно помню! Утёнок был на полочке в ванной! Денис только посмеивался: – Домовой завёлся. Будем с ним договариваться. Настя отшучивалась, но к концу недели шутки стали звучать иначе. Пропало уже шесть вещей. Все - Полины. Все - мелкие, мягкие или яркие. И все - бессл