Годы вместе

– Марина, ты опять пятьсот рублей куда-то дела? Андрей стоял в дверях кухни с моим кошельком в руках. Я замерла у плиты. – Я ничего не теряла. Там было две тысячи. – Тут полторы. Он открыл кошелёк, показал мне. Три пятисотки. Я точно помнила – четыре. Пять лет назад я вышла за него замуж. Пять лет живём в его квартире. И всё это время я думала, что схожу с ума. Деньги исчезали. Не крупные суммы – по пятьсот, по тысяче. Я точно помнила, сколько клала в кошелёк. Считала на калькуляторе. Но к вечеру не сходилось. Наличные держала для рынка – там у бабушек терминалов нет. И для консьержки – Зинаида Павловна принимала только купюрами. Андрей смотрел на меня как на больную: – Марин, ты устала просто. На работе завал. Вот и путаешь. А свекровь качала головой: – Андрюша, она у тебя рассеянная. Вся в себе. Ты следи за финансами сам. Тамара Петровна приходила к нам три-четыре раза в неделю. Помогать. Так она это называла. Приносила пирожки, гладила рубашки сына, переставляла мои кастрюли. Пухлы

– Вера, ты же понимаешь, что это для всех нас, – Галина Петровна отложила вилку и посмотрела на меня тем самым взглядом. Цепким. Оценивающим. Таким смотрят на вещь, которую собираются купить. Я понимала. Два года уже понимаю. Четырнадцатый разговор за последний год. Я считала. В телефоне заметка: даты, темы, кто начал. Костя позвал на ужин к маме. Сказал — соскучилась, хочет нас видеть. Я знала, чем закончится. Но пошла. Потому что надеялась — может, в этот раз обойдётся. Не обошлось. – Мама имеет в виду, что если мы все скинемся... – Костя не договорил. Он никогда не договаривает, когда речь о деньгах. Моя квартира. Однушка на Первомайской. Тридцать один метр, третий этаж, окна во двор. Я купила её в две тысячи девятнадцатом. За два года до свадьбы. Копила с двадцати трёх до двадцати девяти. Каждую зарплату делила: на жизнь и в копилку. Отпуска пропускала. Шмотки на распродажах. Кофе в термосе, чтобы не тратиться на автоматы. И вот — восемь миллионов рублей. Моих. Сейчас там живут кв

– Лена, а где горячее? Свекровь стояла в дверях летней кухни. Руки скрещены на груди, взгляд поверх очков. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони. Шесть часов у плиты. Три салата, два горячих, пирог. В беседке уже сидели двенадцать человек — родня мужа, которая приехала «отдохнуть». Отдыхали они. Готовила я. – Несу, – сказала я. Валентина Сергеевна кивнула и вышла. Даже не предложила помочь донести. Впрочем, за восемь лет она ни разу не предложила. Мы с Олегом купили эту дачу в восемнадцатом году. Мне тогда было тридцать, ему — тридцать два. Копили четыре года, влезли в кредит. Старый дом в шестидесяти километрах от Москвы, участок в восемь соток. Муж сам перестилал полы, я красила стены. Мечтали о тихих выходных вдвоём: грядки, шашлык, чай на веранде под яблоней. Мечты закончились в первое же лето. – Дача — это для всей семьи! – объявила свекровь, когда мы ещё достраивали террасу. – Теперь собираемся у вас. Я тогда не поняла масштаб. «Вся семья» — это Валентина Сергеевна с мужем. Её с

Холодильник опять загудел. Громко, натужно, будто старик, которому тяжело дышать. Марина замерла с кружкой в руках и прислушалась. Гудение стихло. Потом началось снова. Этому холодильнику было двенадцать лет. Они купили его сразу после свадьбы — недорогой, отечественный, «на первое время». Продавец тогда сказал: лет пять точно прослужит, а там посмотрите. Пять лет превратились в десять. Десять — в двенадцать. «Первое время» растянулось на всю их совместную жизнь. — Мам, он опять? — Дима заглянул на кухню, жуя яблоко. — Опять, — Марина поставила кружку. — Иди уроки делай. Сын исчез в комнате. Марина открыла холодильник, проверила продукты. Молоко, сыр, остатки вчерашнего супа. Всё на месте. Работает пока. Она закрыла дверцу и посмотрела на календарь. Двадцать третье. Через неделю — зарплата. Через неделю — перевод свекрови. Двадцать пять тысяч. Как всегда. Двенадцать лет. С первого месяца их совместной жизни. Игорь тогда объяснил просто: мама одна, пенсия маленькая, квартплата высокая.

Чашка стояла на столе. Та самая. С трещиной на боку, которую я помнила уже лет двадцать. Фарфоровая, с блёклыми незабудками. Зинаида Фёдоровна пила только из неё. И я пятнадцать лет наливала в эту чашку чай. Три раза в неделю. Иногда четыре. Сегодня я сижу на своей кухне. И чай наливаю себе. В свою чашку. Без трещин. Мне шестьдесят девять. Моей свекрови — девяносто. А я больше не езжу к ней. Почти год. И знаете что? Ничего не рухнуло. Небо не упало. Земля не разверзлась. Я всю жизнь была удобной. Для всех. Для мужа, для дочери, для начальства. И особенно — для свекрови. Сорок пять лет назад я вышла замуж за Виктора. Восемьдесят первый год. Мне было двадцать три, ему — двадцать пять. Молодые, глупые, счастливые. Свадьбу отмечали скромно, в кафе возле метро. Зинаида Фёдоровна сидела во главе стола и всё время поджимала губы. — Платье могла бы и поприличнее выбрать, — сказала она мне в туалете, когда я поправляла фату. Я промолчала. Подумала — свадебное волнение. Бывает. Привыкнет. Не пр

– Может, поживём отдельно? – сказал Игорь. Я поставила тарелку на стол. Обычный вечер. Обычный ужин. Борщ, который я варила три часа. Свёклу запекала отдельно, как он любит. И вот эти слова. – Отдельно, – повторила я. – Ну да. Пауза. Разобраться в себе. Ты же понимаешь. Семь лет брака. Я смотрела на него и пыталась понять. Он сидел напротив, листал телефон. Даже не поднял глаза. Как будто сказал что-то обычное. Передай соль. Закрой окно. Давай поживём отдельно. – И где ты хочешь жить? – спросила я. – Ну, я думал... – он наконец оторвался от экрана. – Ты могла бы пожить у мамы. Временно. Месяц-два. А я тут останусь. Чтобы не менять маршрут до работы. У мамы. В однокомнатной квартире в Люберцах. Час двадцать до работы в один конец. Мама с её давлением и вопросами. А он останется здесь. В квартире, которую я обустраивала. С новыми шторами, которые я выбирала. С кухней, которую я заказывала. С ремонтом, за который платила из своих накоплений. – Хорошо, – сказала я. – Давай паузу. Он нако

– Мама, ты только не обижайся. Голос Артёма в трубке — чужой. Будто по бумажке читает. Я выключила воду. Руки мокрые, в пене — посуду мыла после смены. – Карина устраивает ужин. Знакомство семей. Виктор Павлович будет, Елена Борисовна. Ждала. Молчала. – В общем, мы решили — тебе пока не стоит. Там формат деловой. Формат. Деловой. Моего сына я растила одна с семи лет. Муж умер в две тысячи первом — инфаркт на заводе, даже попрощаться не успела. Двадцать пять лет назад. Четверть века. Две работы. Днём — процедурный кабинет с восьми до пяти. Вечером — частные вызовы. Капельницы на дому, пятьсот рублей выезд. – Артём, я твоя мать. – Мам, ну я же объясняю. Виктор Павлович — серьёзный человек. Карина хочет, чтобы всё идеально. Потом познакомитесь. Потом. Это слово я слышу четыре года. С тех пор как он женился. – Хорошо. Как скажешь. Положила трубку. Руки сжались сами — костяшки побелели. *** На свадьбу меня позвали. Формально. Сто двадцать гостей со стороны невесты. С моей — три человека. Я

Начало ЧАСТЬ 3: ВЫБОР Вера не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. Игорь хочет забрать Катю. Тот самый Игорь, который три дня назад сидел на этой кухне и извинялся. Который обещал измениться. Который говорил «буду рядом». Врал. Всё это время — врал. Или нет? Может, Тамара Львовна ошиблась? Может, она что-то не так поняла? Вера перебирала варианты. Один хуже другого. Утром она позвонила Лене. – Мне нужна помощь. – Что случилось? Вера рассказала. Лена слушала молча. Потом сказала: – Тебе нужен юрист. Хороший. – У меня нет денег на юриста. – Найдём. У меня есть знакомая — Ирина. Она занимается семейным правом. Я попрошу её помочь. – Лен, я не могу... – Можешь. Это Катя, Вера. Твоя дочь. Сейчас не время гордиться. Вера согласилась. Других вариантов не было. Ирина позвонила в тот же день. Голос деловой, спокойный. – Вера, расскажите всё. С самого начала. Вера рассказала. Развод три года назад. Катя осталась с ней. Алименты. Работа. Тамара Львовна и её визиты. Трав

Начало ЧАСТЬ 2: ЧУЖИЕ Прошла неделя после того разговора с Тамарой Львовной. Катя ничего не говорила. Выходила к ужину, ела, уходила. Иногда — несколько слов: «вкусно», «спасибо», «пока». Больше, чем раньше. Но главного разговора — не было. Вера ждала. Не спрашивала, не давила. Просто ждала. Каждый вечер она садилась на кухне и думала: сегодня? Катя смотрела на неё — иногда, мельком — и Вера ловила в этих взглядах что-то. Страх? Сомнение? Она не понимала. В среду всё изменилось. Вера вернулась с работы раньше обычного. Полпятого вместо семи — совещание отменили. Открыла дверь тихо, скинула обувь. Из комнаты Кати доносились голоса. Нет, один голос — Катин. Она с кем-то разговаривала по телефону. Вера не хотела подслушивать. Правда, не хотела. Но голос Кати звучал... иначе. Тихо, срывающимся шёпотом. – Я не могу ей сказать... Нет, она не поймёт... Ты не знаешь её, она сразу начнёт... Вера замерла в коридоре. Сердце колотилось. – Баб, я серьёзно... Нет, не сейчас... Я не готова... Баб. Б

ЧАСТЬ 1: ТИШИНА – Как дела? Катя не подняла глаз от телефона. Пальцы летали по экрану, губы чуть шевелились — читала что-то, может, отвечала кому-то. Наушники, как всегда, в ушах. Белые проводки свисали на грудь, и Вера в который раз подумала, что эти проводки — как граница. Черта, которую она не может пересечь. – Кать, я спросила. – Норм. Одно слово. Четыре буквы. Три года подряд. Вера поставила перед дочерью тарелку с котлетами. Пюре горкой, как Катя любила в детстве. Котлета сбоку, подливка отдельно. Вера помнила все её привычки — помнила, хотя Катя, кажется, забыла, что мать вообще существует. – Я сделала твои любимые. С чесноком, как ты просила. Катя кивнула. Не подняла глаз. Вера села напротив. Её тарелка стояла нетронутой. Есть не хотелось. Три года не хотелось — с того дня, как Игорь сказал «я ухожу», и Катя закрылась в своей комнате. Тогда ей было тринадцать. Сейчас шестнадцать. Три года тишины. За окном темнело. Ноябрь, шесть вечера, а уже ночь. В квартире горел свет — жёлты