След на душе | Семейные рассказы

Борщ стоял на плите с обеда. Остыл давно — я трогала кастрюлю ладонью, проверяла. Комнатной температуры, как Вячеслав любит. Он пришёл в десятом часу. Не позвонил, не предупредил — хотя обещал быть к семи. Я уже успела поужинать одна, вымыть посуду, посмотреть половину сериала про врачей и выключить его от раздражения. Слышу — ключ в замке. Потом шаги, тяжёлые, шаркающие. Не разуваясь, прошёл на кухню, взял тарелку с сушилки, налил себе борща. Ложка стукнула о край. — Опять горячий. Я же сто раз просил — не кипяток. Он даже не посмотрел на меня. Сидел, уставившись в тарелку, и дул на ложку с таким лицом, будто я нарочно хотела обжечь ему язык. А борщ был холодный. Я знала. Я проверяла. — Он остывший, — сказала я. — С двух часов стоит. — Ну да, — буркнул он. — Рассказывай. Тридцать четыре года вместе. Тридцать четыре года я варю ему этот борщ — на говяжьей косточке, с фасолью, как его мать делала. Тридцать четыре года он приходит, молча ест и находит к чему придраться. То

Когда свекровь в третий раз за вечер прошлась по моему оливье, я почувствовала, как пересохло во рту. Не от обиды — от усталости. Двадцать пять лет одного и того же спектакля. И в этот момент что-то во мне тихо щёлкнуло, как выключатель в тёмной комнате. — Да уж, Леночка, — тянула Любовь Николаевна, ковыряя вилкой мой салат с видом эксперта-криминалиста на месте преступления. — Горошек консервированный — это, конечно, на любителя. Я-то всегда свежий отвариваю. Сорок минут — и никакой жестянки. Гости — четырнадцать человек — замерли с вилками в руках. Коллега мужа Степан Аркадьевич сосредоточенно изучал узор на тарелке. Его жена Тамара вдруг обнаружила что-то крайне интересное за окном. Соседка Валя потянулась к хлебнице — хотя только что взяла кусок. Знакомый сценарий. Двадцать пять лет одних и тех же мизансцен. Я стояла у серванта с подносом — восемь фаршированных яиц и графин с морсом. Руки были заняты, но это не мешало чувствовать, как горят щёки. Муж Саша сидел рядом со с

Я даже не сразу поняла, что изменилось. Просто однажды вечером Олег встал из-за стола, обвёл взглядом кухню, как генерал, и объявил торжественно, с непривычной серьёзностью: — Всё, Наташ, с сегодняшнего дня — я отвечаю за ужин! Я чуть не выронила ложку. Честно скажу: за сорок лет брака Олег на кухне был гостем. Роль его ограничивалась доставкой продуктов и редкими попытками помыть посуду, если я уж совсем падала без сил. А тут — такие заявления! Я даже решила, что это шутка. Но он был не похож на шутника. Стоял, руки в боки, грудь колесом, в глазах блеск. Вот же, думала я в тот момент, наконец-то отдохну от вечных супов, котлет и борщей. — Не бойся, — улыбнулся он, — теперь вечером у тебя выходной! Я робко потянулась к раковине, но Олег затормозил меня буквально взглядом: мол, не мешай художнику творить. Я ушла в комнату, наушники надела, книжку открыла — а сердце бьётся! Вот, думаю, что-то в этой затее не так... Но потом решила отпустить. Ну правда, взрослый же человек, х

Три сердечка. Три розовых сердечка после слова «скучаю» — вот что я увидела в его телефоне, пока он был в душе. Не драматическое признание, не фото, даже не имя — просто «скучаю» и три сердечка. И контакт записан как «Автосервис». Телефон лежал на тумбочке, экран вспыхнул сам. Я не искала. Не подозревала. Пятнадцать лет брака, двое детей, яблочный пирог по субботам — зачем мне лезть в его телефон? Но экран вспыхнул. И мир не рухнул. Вот что странно. Я стояла с этим телефоном в руке, слышала шум воды из ванной, где-то за стеной Мишка ругался с Алёнкой из-за пульта — и ничего. Ни слёз, ни дрожи. Только холод. Будто открыла окно в январе и забыла закрыть. Положила телефон ровно туда, где лежал. Вытерла экран краем футболки — машинально, как посуду. Пошла на кухню. Поставила чайник. Он вышел через десять минут, мокрый, в халате, напевая что-то под нос. Подошёл сзади, чмокнул в макушку — как всегда. Я не отшатнулась. Просто стояла и думала: интересно, он так же чмокает в макушку ту,

Пасха. Воскресенье. Я уже знаю: этот праздник снова развалится — и всё равно достаю третий противень. Кухня пахнет варёной сгущёнкой и почему-то хозяйственным мылом — Муська с утра опрокинула ведро, пришлось мыть пол дважды. Теперь она сидит под табуреткой и делает вид, что ни при чём. Глаза честные, морда виноватая. Пётр на диване с газетой. Газеты теперь редкость — он специально ездит за ними на Савёловский, платит втридорога. Шелестит страницами, будто это что-то меняет. — Петь, отнеси яйца в зал. Он опускает газету, смотрит поверх очков: — Опять магазинные? — Опять. — Вот у мамы моей куры были... — Петь, твоей мамы не стало в восемьдесят девятом году. Кур давно съели. Он хмыкает, но встаёт. Это у нас такой ритуал — он ворчит, я отбиваюсь, оба довольны. Тридцать восемь лет уже так. На полке — пластиковые ландыши в вазочке. Ирка в прошлом году смеялась: «Мам, это же ужас». А я храню. Мне их мама подарила, когда Ирка родилась. Сказала: «Настоящие завянут, а эти будут в

Когда на лестничной клетке пахнет свежей краской и мокрый пол скользит под тапками, я внутренне вздыхаю. В нашем доме вот уже месяц как новосёл — Михаил Дмитриевич, сосед справа. За ним прочно тянулся шлейф слухов: «жена у него ушла, скуповат, ни с кем не здоровается, чуть что — сразу заявление в ЖЭК». На скамейках у подъезда обсуждали его с жаром — то, что ездит на нескромной машине, то, что зелёный горошек по акции набирает ящиками. Я не вмешивалась… но подспудно поддакивала слухам, ловила себя: и правда, каких только сейчас людей не бывает. А ведь недавно мне исполнилось пятьдесят семь. Немолодая дама, разведённая, с детьми — взрослыми, самостоятельными, — и, честно говоря, слишком строго присматривающая за собой, чтобы не навлечь соседских пересудов. Вчера как раз Анюта, моя дочь, позвонила: — Мама, веди себя хорошо, а то ещё выйдешь замуж за какого-нибудь чёрного риелтора! Мы обе засмеялись. Правда, смеялась я сквозь неудобство — кто ж теперь замуж зовёт? Тем более — в наше

Не знаю, как у других, а у нас вечера давно шли по заведённому ритуалу. Поужинали — и каждая по своим делам: мама вяжет что-то своё, я тихонько перебираю фотографии или просто мечтаю. Всё как по нотам: размеренно, спокойно, по-пенсионерски. Кто бы мог подумать, что разом всё это — в один миг — перевернётся с ног на голову?! Свечерело, тянуло приятной прохладой от приоткрытой форточки. Я уже накрыла на стол: простая гречка, пара котлет, немного солёных огурчиков — ничего особенного. Мама тоже тут крутилась, что-то напевая себе под нос. — Свет, убери-ка со стола хлеб, — произнесла она, привычно, будто и не надоедает мне сто раз в день командовать. Я ворчливо ответила, что сейчас уберу, только чашку допью. Вот, думаю, допью — и разойдёмся каждая в свой угол. День выдался непростой, усталость тянула к земле... Как вдруг — настойчивый трель звонка в дверь. Я вздрогнула. Кому понадобилось в такой неподходящий час? — Мама, ты кого ждёшь? — недоверчиво бросаю ей. Она пожимает плеча

— Пахнет весной... — поймала себя я на мысли, возясь в кладовке. В доме щёлкали солнечные пятна, скользили по простыням, будто кто-то невидимый лёгкими руками приглаживал складки. Дочь с внучкой собирались приехать на майские — решила разобрать угол, где целый год копились пустые баночки и коробки от утюга: выкидывать жалко, а вдруг пригодится. Знакомо, наверное… Каждая хозяйка знает: если что-то лежит без дела больше трёх лет — всё равно найдёшь возле порога. Я вытянула старую сумку, рассыпала по полу ворох ненужных проводов. И вдруг — рука нащупала что-то мягкое, скользкое… Куртка, женская, лёгкая, размер не мой и не дочкин. Цвет — вишня в самом соку. Щупаю карманы — пусто. Вот, на самом дне пакета — помада. Красная, как пожар. И ещё пакетик с детскими вещами — почти новые шапочки, варежки с сердечками... Сердце ухнуло куда-то вниз. Это что вообще? Кто у нас детей наряжал? Полезла искать память — ничего не стыкуется. Не было у нас гостей с малышами, а если бы и были… Марин

Ну вот скажите мне, есть ли в мире женщина, которая хотя бы раз не задыхалась в маленькой кухне от острого запаха чужого мнения? Я — Марина. Мне тридцать три. Замужем второй год. И вот в очередной раз стою вечером у плиты, помешиваю суп и слышу не только бульканье — но и тиканье. Как будто за моей спиной кто-то завёл механические часы и ждёт, когда я ошибусь. Галина Петровна, моя свекровь, приехала «погостить на недельку» три дня назад. В меру статная. Волосы убраны в тугой пучок, будто не причёска, а дисциплинарная мера. Серёжки — жемчужные капельки, подарок покойного мужа. Она их не снимает никогда. Глаза смотрят с тем особенным прищуром, каким смотрят на недозрелый арбуз на рынке: постучать, оценить, усомниться. С первого дня она управляла процессом. Не моим — процессом вообще. Жизнью. — Мариш, ты чего так картошку режешь? — с порога, не снимая пальто. — В твоём возрасте я детей из песочницы забирала и ещё борщи варила. Дай, я покажу. Она взяла нож из моих рук. Её пальцы

Виктор уехал в шесть утра. Сказал — маме плохо, надо съездить. Голос ровный, но глаза не мои — смотрел мимо, в стену за моим плечом. Поцеловал в макушку, как целуют детей перед уколом, и хлопнул дверью. Сейчас полдень. Телефон молчит. Сижу на кухне, грею ладони о мамину кружку — синюю, с васильками, со сколом на ручке. Сахар давно растворился, чай остыл, а я всё смотрю в окно. Там ничего: серое небо, мокрые ветки, соседский балкон с забытым бельём. Буся тычется носом в колени. — Отстань, — говорю, но сама глажу её по голове. Болонка — единственное существо в этой квартире, которому точно нужна моя любовь. Звоню маме — отключено. Виктору — «абонент недоступен». Третий раз за час. Режу яблоко, хотя есть не хочу. Просто руки должны что-то делать, иначе начну думать. А думать страшно. Мама — это давление, это вечные таблетки в кармане халата, это «Валюша, не волнуйся, я в порядке», а через неделю — скорая. Нож соскальзывает, царапает палец. Не больно, просто красная полоска. Смотрю на неё