Добро Спасет Мир

Олегу исполнилось шесть в тот день, когда отец впервые построил ему «руль». Конечно, это был не настоящий механизм, а всего лишь старая эмалированная крышка от кастрюли, прибитая ржавым гвоздем к широкому древесному обрубку, который отец туго зажал между стволами раздвоенной березы во дворе. Для любого взрослого это выглядело бы грудой мусора, но для Олега, смотревшего на конструкцию снизу вверх, это был сверкающий, мощный «руль MAN’а», точь-в-точь как у дяди Паши. Отец долго возился с «коробкой передач» — приладил рядом коробку от обуви, вставил туда палочки от мороженого, и если постараться, рычаг действительно переключался с тугим картонным хрустом. Отец, вытирая испачканные руки об штаны, отошел на шаг назад и рассмеялся. В этом смехе не было насмешки, только теплое, мужское одобрение, словно он благословлял игру. — Ну что, шофёр, готов к рейсу? — весело подмигнул он. Олег деловито взбирался на табуретку, заменяющую водительское кресло. Он вцеплялся в края кастрюли с абсолютно се

Утро на автомойке начиналось как обычно: пахло дешёвым кофе и авто-химией. Рутину нарушил низкий, сытый рокот мотора: в открытые ворота медленно, по-хозяйски вползла дорогая иномарка. Это был новенький «Лексус», чёрный, как обсидиан, в максимальной комплектации — «полный фарш», как говорят в таких случаях. Автомобиль всем своим видом кричал о статусе, мгновенно превращая старенькие боксы мойки в декорацию для своего блестящего выхода. Дверь водителя распахнулась, и на влажный бетон ступила нога в дорогой брендовой обуви. Вышедший из машины молодой человек выглядел именно так, как должен выглядеть владелец подобного авто: с иголочки одетый, подтянутый, излучающий ту особую, немного агрессивную уверенность «птицы высокого полёта». Одного взгляда на его позу — чуть откинутая голова, небрежно брошенная рука на крышу машины — было достаточно, чтобы понять: этот человек привык, что мир вертится вокруг него, а обслуживание происходит мгновенно и без лишних вопросов. Он даже не стал искат

Утро началось не с кофе, а со скандала и тяжёлого запаха табачного дыма, который, казалось, пропитал уже не только шторы, но и само время в этой квартире. Это была не первая ссора, не вторая и даже не десятая — это был бесконечный, заевший винил одной и той же пластинки. Отец, Валентин Петрович, уже не кричал. Он просто налился густой, нездоровой краснотой, пыхтел, как закипающий чайник, и, махнув рукой, вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Мама тут же перехватила эстафету, но ее оружием был не гнев, а вязкое, липкое чувство вины. Она прижала руки к груди, там, где под халатом билось ее «измученное» сердце. — Ты видишь? — ее голос дрожал, балансируя на грани слез. — Ты видишь, до чего ты отца довела? Он снова курит! Третью за утро! У него сосуды, Катя, у него давление, а ты… Ты просто эгоистка. Мы хотим как лучше, мы жизнь прожили, мы знаем, что такое семья, а ты нос воротишь. Катя стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри натягивается

Отец Артемий разгладил тяжелую парчу ризы, но привычное движение не принесло успокоения. Каждое отпевание, даже спустя пять лет служения, ложилось на его плечи не благодатным грузом, а свинцовой плитой. Его руки, когда-то твердые и уверенные, теперь едва заметно подрагивали, завязывая тесемки поручей. Глубоко внутри, там, где молитва должна была вытеснить мирские страсти, жила память о той единственной встрече со смертью лицом к лицу, которая перечеркнула всё. Он носил эту память как старый шрам, который тянет и ноет на погоду. А ведь когда-то, в прошлой жизни, смерть была его рабочим противником, которого он часто побеждал. Артемий, тогда еще просто Артем Михайлович, входил в операционную центральной больницы как хозяин положения. Ведущий хирург, светило, человек, чьи руки стоили золота. Он резал плоть, сшивал сосуды, возвращал людей с того света с холодной уверенностью профессионала. Судьба ударила его с изощренной жестокостью, выбрав для удара самый счастливый день. Марина умира

Вечер в их крошечной съемной квартире всегда пах жасминовым чаем и спокойствием. Свет от лампы под желтым абажуром падал на стол мягким, густым пятном, выхватывая руки Олега, сжимающие кружку. Он смотрел на нее с той особенной, чуть прищуренной улыбкой, от которой у Кристины внутри разливалось тепло, и тихо спросил: «Сколько детей ты хочешь?». Кристина, грея ладони о горячий фарфор, сделала вид, что задумалась, хотя ответ жил в ней годами. Она лукаво склонила голову, растягивая паузу, словно пробуя будущее на вкус. В ее глазах плясали "смешинки". — Много, — выдохнула она, наконец, и добавила с серьезностью, в которой сквозила игра: — Человек десять. И чтобы все погодки. Олег рассмеялся — искренне, запрокинув голову. Кристина тут же подхватила, начав рисовать в воздухе картину их будущего утра. — Представь, — шептала она жарко, — кухня, мука летит столбом, кто-то лепит пироги, кто-то уже перевернул миску с молоком, собака лает, младший дергает кота за хвост, а старший пытается читать

С самого рассвета стеной валил липкий, тяжёлый снег, больше похожий на сырую муку, чем на зимнее чудо. Просёлочная дорога, и без того едва различимая, исчезала на глазах, стирая границы между обочиной и полем. В этой бесконечной белой пустоте их старенькая иномарка казалась единственной живой точкой на горизонте, беспомощной и одинокой. Игорь вцепился в руль так, что побелели костяшки; он не вёл машину, он вёл бой, отвоёвывая у стихии каждый метр. Внутри салона царила гнетущая тишина, разбавляемая лишь надрывным скрипом дворников и шорохом шин. С заднего сиденья доносились тихие, периодические всхлипы — младенец Дима ворочался в автолюльке, словно чувствуя напряжение родителей. Эта тишина не была спокойной; она была тяжёлой, как могильная плита. Люди, сидевшие впереди, молчали не потому, что им было хорошо вместе, а потому что боялись, что первое же слово обрушит своды их хрупкого мира. Игорь смотрел только вперёд, его взгляд упирался в пляшущий свет фар, выхватывающий из метели вих

— Мам, я не могу сейчас, я опаздываю! — Людмила прижала телефон плечом к уху, отчаянно дергая молнию, она заела, вгрызлась в подкладку, и от этого мелкого, гадкого препятствия внутри мгновенно закипела горячая волна. — Людочка, да я только сказать… Сердце опять с утра давит, как обручем, и в боку колет, может, погода меняется… — Мам, в вашем возрасте у всех что-то болит! — выдохнула Людмила, наконец вырывая молнию с «мясом». — У меня тоже голова раскалывается, я же не звоню по этому поводу каждому встречному. Мне бежать надо, ты понимаешь? Бежать! С каждой фразой она говорила всё резче, почти рубила слова. — У меня и так проблем выше крыши, а тут ты ещё со своим давлением! У меня график горит, начальник с отчётом душу вытряс, я на встречу опаздываю, а должна слушать про твою бессонницу? — Люда, ну зачем ты так… Я же просто голос услышать хотела, одна ведь целый день, ни души… — голос матери дрогнул, стал совсем тусклым. — Да хватит уже названивать! — Людмила почти перешла на крик, в

Снег ложился на асфальт неохотно — будто заранее извинялся за то, что вообще решился упасть. Он не был ни пушистым, ни сверкающим: едва касаясь земли, сразу темнел, мок, расползался липкой кашей, пропитанной гарью и копотью. Казалось, сама природа не хотела иметь ничего общего с этой серой зимой. Город жил в предпраздничной новогодней суете — но как-то без радости, по инерции. На витринах мигали дешёвые гирлянды, в окнах кафе висели бумажные снежинки, где-то на фонарях мерцали огоньки, которые должны были согревать, но почему-то только подчёркивали холод. Плакаты обещали “праздничное меню”, “корпоративы”, “скидки на подарки”. Люди куда-то спешили шагая по тротуарам, прятали лица в шарфы и капюшоны, смотрели себе под ноги — и никто не замечал никого. Будто вокруг шли не люди, а тени. И вдруг в этом потоке, среди одинаковых силуэтов, появилась она — не как часть улицы, а как исключение. Старушка казалась призраком, который забыл, что давно должен был исчезнуть. Она шла медленно, согн

Дождь шёл уже третий день подряд — без пауз и передышек, словно кто-то там, наверху забыл закрыть кран. Капли били по стеклу ровно и настойчиво, и в этом стуке слышалась своя музыка. Но не та, что зовёт танцевать, а та, под которую грустят и думают. Небо висело низко, стирая разницу между утром и вечером, и казалось, что время не идёт — просто тянется, медленно и однообразно. За окном темнела деревня. Яблони у забора опустили ветви, листья сползали в грязь и липли к земле. Дорога за оградой превратилась в глинистую кашу — хлюпала под ногами, и по ней вряд ли кто-то пошёл бы просто так. Разве что Борман — соседский двортерьер. Он иногда пробегал мимо, оставляя цепочку следов, словно отмечался: «жив». Потом исчезал и он — и снова оставалась пустая дорога. Внутри было тепло, но сырость всё равно пробиралась в дом — упрямо и незаметно. Печка потрескивала, будто ворчала по-стариковски, от нее пахло сухими дровами, смолой и дымком. Над плитой висели мешочки с душицей — Татьяна сушила её к

Оля медленно и неуклюже снимала перчатки, будто пальцы ей больше не принадлежали. После операции руки дрожали так, что хотелось спрятать их в карманы, но лицо оставалось ровным, собранным, почти холодным — как маска, привычная за годы. Она только что сделала работу, где один неверный миллиметр мог стоить человеку жизни. Тамара крутилась рядом. Стройная, подвижная медсестра, с глазами, которые замечают всё, она шептала: — Олечка… вы же волшебница, честное слово… я таких рук в жизни не видела. В её восхищении не было лести — только искренний, чуть детский восторг, который невозможно сыграть. Оля вытерла ладони, бросила взгляд на Тамару и устало, но мягко улыбнулась уголком губ. — Тамар, не надо… — сказала она. — Дай мне час тишины. Без звонков. Без “там вас просят”. Просто час. Поняла? Тамара кивнула быстро, почти как в армии: — Приказ понят. Никого к вам не подпущу. Оля так и жила — в порядке. Даже когда ноги подкашивались, она умела расставить всё по местам: инструменты, мысл