Истории за чашечкой кофе

Восьмое марта нашего личного позора. Юбилей. Я стоял посреди гостиной с пилой в руках — инструмент, максимально далёкий от романтики, но идеальный для саботажа. Передо мной на газетах лежал старый стул. Тот самый, скрипучий венский. Вернее, его точная копия, найденная после двух лет поисков на «Авито». Я аккуратно, с хирургической точностью, подпиливал ножку. Не до конца — чтобы треснула под определённым углом давления. Как тогда. В кухне пахло дешёвым «Мерло» — я специально проветривал бутылку час, чтобы выветрилась хоть капля души, оставив лишь кислотную сущность нашего первого вечера. В кармане пиджака лежали триста рублей — ровно столько, чтобы не хватило на счёт, плюс мелочь для паники. Настоящий кошелёк был засунут под матрас. Я был режиссёром, готовящим декорации к спектаклю, где мы с Катей — главные актёры. Актриса, впрочем, ещё не знала, что сегодня — премьера. Она думала, мы идём на милый ужин. Как всегда в этот день. Год назад она спросила: «Лёш, а может, в этот раз просто

Гороскопы? Серьёзно? Для меня это всегда был просто фоновый шум. Милый, безобидный, иногда забавный — как статический треск на плохо настроенной частоте. Я, Вера, тридцати лет от роду, архитектор, выстраиваю миры из бетона, стекла и точных расчётов. Моя вселенная держится на законах физики, а не на транзитах Марса. Но Катя, моя лучшая подруга, жила в другой реальности. Её мир был соткан из лунных дней, ретроградного Меркурия и совместимости по натальным картам. — Верка, ты просто не в теме! — тараторила она, вбивая в мой календарь встречу с пометкой «ЛИКА. 17:00». — Это не бабка с шалью! Это — астропсихолог. Она читает карту как открытую книгу. Тебе надо, я чувствую! После того разрыва с Антоном... — Кать, мне надо выпить кофе и забыть. Не состыковались характеры. Точка, — отрезала я, но уже знала: спорить бесполезно. Для Кати это был жест заботы. Как дать таблетку. Ровно в пять я сидела в углу своего же любимого кафе «Мельхиор». Перед ноутбуком, с чашкой правильного эспрессо и лицом,

Ужин у свекрови. Это всегда не еда, а тихий, изысканный перформанс, где я — статист, а Марина Ивановна — режиссёр, сценарист и главный критик в одном лице. Воздух густел от запаха моего рагу — томлёного, с вишнёвым соусом, рецепт который я шлифовала полгода. Я положила на тарелку Максиму чуть больше, с надеждой. Он кивнул, мол, вкусно. Но его взгляд уже был пустым, отключённым — стандартная защита от предстоящего бури. Марина Ивановна поднесла вилку ко рту с видом дегустатора на Мишленовском суде. Прожевала. Помолчала. Эта пауза была хуже любого крика. — Неплохо, — произнесла она, и слово повисло в воздухе, холодное и скользкое. — Конечно, Алина, остроты не хватает. И лавровый лист... ты его слишком поздно кладёшь. Чувствуется. Она отпила вина, оставляя на хрустале след помады, как кровавую печать. — Но что поделать, — вздохнула она, обращаясь уже не ко мне, а к миру в целом. — Тебе не дано. Ты никогда не будешь такой хозяйкой, как моя дочь. У неё это в крови. Интуиция. Помнишь её пиро

Если бы в тот вечер у меня не дрожали руки, ничего бы не случилось. Но они дрожали. От злости. От унижения. От той глупой, липкой обиды, которая подступает к горлу, когда понимаешь: ты снова повелась. Повелась на красивую улыбку в приложении, на умные цитаты в профиле и на обещание «небанального свидания». Небанальным оказался Артём, который за два часа умудрился рассказать о своей бывшей жене, своей успешной карьере трейдера и своих планах купить яхту. А потом спросил, не хочу ли я поехать к нему — «просто выпить вина, без обязательств». Я сбежала. Зашипела ему что-то про «неловкость» и выскочила из бара. На улице лил осенний, колючий дождь. Я полезла в сумку за телефоном — вызвать такси. Пальцы скользили по мокрому стеклу. Нужно было позвонить Ленке. Обязательно. Сейчас. Чтобы выплеснуть этот ком гнева и разочарования, пока он меня не задушил. Я тыкала в экран, не глядя. Набрала номер из памяти. Гудки. Один, два. Наконец, взяли. И я прорвало. – Лен, ты не представляешь! – выпалила я

Последней каплей стал не крик. Кричать он не умел. Он умел говорить. Тихо, спокойно, с ледяной уверенностью хирурга, констатирующего необратимые изменения. А началось всё с листа бумаги. Вакансия. «Старший менеджер по маркетингу в IT-компании». Я нашла её случайно, листая ленту в телефоне, пока на плите томился его любимый рагу. Сердце ёкнуло. Не надеждой — памятью. Памятью о себе. О той Марине, которая успешно сдавала сессии, с жаром спорила на брейнштормах и носила каблуки не для того, чтобы красиво пройти от дивана к холодильнику. Я отложила телефон, как преступник улику, и пошла помешать рагу. Но зерно было посеяно. Оно пустило росток за ужином. – Андрей, – начала я, отодвигая тарелку. – Я… подумала. Может, мне выйти на работу? Хоть на часть ставки. Просто… чтобы быть в теме. Он даже пережёвывать не перестал. Поднял на меня взгляд – не злой, не удивлённый. Снисходительный. Как на ребёнка, заявившего, что будет космонавтом. – О чём ты, Мариночка? – Он положил вилку. Звук был тихий

Мой мир был откалиброван. Каждая линия – проект, каждый цвет – эмоция, каждый слой – социальная роль. Успешный дизайнер Виктория Соколова. Тридцать семь лет. Москва. Лофт в центре. Никаких сюрпризов. Сюрприз пришёл в четверг. В почтовом ящике, среди рекламных листовок, лежал простой белый конверт. Без марки. Без адреса. Рукописный текст: «Вике Соколовой. Лично.» Почерк был неуверенным, старомодным. Я вскрыла его ножом для бумаги, стоя у лифта. Высыпалось на ладонь сложенное вчетверо письмо. Тетрадный лист в клетку. Синие чернила, чуть выцветшие. И понеслось. «Если ты читаешь это, значит, наступило будущее. Наверное, летают машины, а мы все живём на Луне. А я вот сижу на уроке алгебры и смотрю на твою спину. Третья парта, у окна. У тебя на резинке для волос – новый бисер, синий. Он ловит солнце, и мне кажется, это маячок с другой планеты. С моей планеты…» Я прислонилась к холодной стене лифта. Не ехала. Просто стояла. Дышала. «Сегодня в столовой ты уронила котлету прямо на свою белую к

Он сделал всё по канонам старомодного романа. Не в ресторане. Не под фейерверк. У нас дома, где пахло моими духами и его кофе. Встал на одно колено, держа в руках не бархатную коробочку, а крошечный горшочек с живым, цветущим цикламеном. – Он хрупкий, – сказал Марк, и его глаза, эти тёплые, карие глаза, смотрели на меня бездонно. – Как и всё настоящее. За ним нужно ухаживать каждый день. Дышать с ним одним воздухом. Я хочу ухаживать за нашим общим миром. Всегда. Алиса, выйдешь за меня? Я сказала «да». Конечно, сказала. Голос сорвался, в горле встал ком, а по щекам текли тёплые, солёные ручьи счастья. Полтора года. Полтора года тихой, уверенной радости рядом с этим человеком. Он появился в моей жизни как тихий, устойчивый берег после недолгих, но бурных отношений. Он был моей тихой гаванью. Моим Марком. И вот он, мой якорь, мой заливной берег, предлагает руку и сердце. И говорит: – Я хочу поговорить с твоим отцом. Попросить у него твоей руки. По-человечески. Это тронуло меня до слёз. Мо

Пустая квартира звенит тишиной. Не той, мирной, а той, что наступает после взрыва. Тяжелой, густой, пыльной. Я доделываю последнее, что можно сделать, — собираю осколки. Своей жизни. Здесь пахнет не им. Здесь пахнет пылью, старой краской и больше ничем. Наш запах — его одеколон, мои духи, запах кофе и вчерашней пиццы — этот запах выветрился. Будто его и не было. Будто нас и не было. Мои движения механические. Я как робот на сборочном конвейере, только наоборот — на разборке. Вот книги, которые он дарил со словами «это про нас». Вот смешной керамический котик, сломанный хвост которого мы так и не склеили. «Потом», — говорил он. Потом так и не наступило. Я открываю верхний ящик его — уже не его — комода. Там всегда был хаос: скрепки, обрывки бумаги, сломанные наушники. Последний бастион, куда я не заглядывала. Выгребаю всё в чёрный мусорный пакет. Рука натыкается на что-то твёрдое и гладкое. Тёмно-бордовый уголок. Внутренний паспорт. Сердце ёкнуло. Глупо, да? После всего — двух лет, слё

Тихий вечер. Самый обычный. Такие вечера и составляют фундамент совместной жизни — прочный и немного скучноватый. Я искала старый альбом для вырезок. Для новой статьи. Залезла на верхнюю полку шкафа, где живёт наше «когда-нибудь»: старая дорогая посуда для гостей, подарки, которыми не пользуешься, чемодан с тускнеющими от времени летними вещами. Пальцы наткнулись не на глянцевый переплет альбома, а на шершавый картон. Я потянула. Коробка из-под обуви. Не тяжелая, но какая-то… плотно набитая. Сверху — слой пыли. И надпись. Четкая, мужская, знакомым до боли почерком моего Алексея: «Наша история». Сердце ёкнуло. Неожиданно и глупо. Откуда это? Какая история? Мы с Лёшкой — не из тех, кто пишет друг другу письма или собирает лепестки роз. Мы — практичные. Он архитектор, я журналист. Наши общие архивы — это счета, договора на ипотеку, инструкции к бытовой технике. С предвкушением, с этой дурацкой, сладкой надеждой на сюрприз, я спустилась с табуретки, села на пол, в луч солнца, пробивавшийся

Просыпаться на следующее утро после свадьбы должно быть волшебно. Ты открываешь глаза, и мир сияет новыми красками. Воздух пахнет не кофе, а будущим. Нашим будущим. Моё будущее пахло… пылью и краской. Мы ещё не съехали из ремонтируемой однушки Максима. Я потянулась к его половине кровати — пусто. Прислушалась: из кухни доносился привычный стук ножа о разделочную доску. Он готовил завтрак. Мой практичный, надежный муж. Улыбка сама поползла на губы. Я закрыла глаза и дорисовала картинку: не кухня с голыми стенами, а балкон с видом на море. Наше море. До него оставалось всего ничего — пара часов на самолете. Мы так мечтали об этом. Сбежать от всех, от ремонта, от его вечно взволнованной мамы Тамары Ивановны. Просто быть. — Ал, ты вставай! — крикнул Максим из прихожей. В голосе — непривычная, почти мальчишеская задорность. — Сюрприз готов! Сердце екнуло. Сюрприз? Может, билеты? Он всё-таки… Я накинула халат и вышла. Максим стоял посреди коридора, сияя, как мальчишка, нашедший клад. В рук