Истории Узбечки

— Ты с ума сошла?! — Антон схватил меня за запястье так резко, что я вскрикнула. — Отпусти! — вырвалась я. — Она должна знать. Сегодня. Сейчас. — Лена, ей рожать через два месяца! Ты вообще думаешь головой?! Я думала. Слишком долго. Всю жизнь. Детство Я всегда была «вторая». Вторая дочка. Вторая по успехам. Вторая по красоте. Вторая — во всём. Аня — старшая. Светлая, спокойная, правильная. Любимица учителей и мамина гордость. Я — шумная, дерзкая, с вечными синяками и двойками за поведение. — Ну почему ты не можешь быть как Аня? — вздыхала мама. — Потому что я — это я, — отвечала я. Но это никого не устраивало. Когда Ане покупали новое платье — мне доставались «её старые, но ещё хорошие». Когда её хвалили — меня «не ругали». Когда её любили — меня… терпели. Он Антон появился, когда Аня уже жила отдельно. — Это мой будущий муж, — сказала она, сияя. Я посмотрела на него — и внутри что-то оборвалось. Не «влюбилась». Нет. Я узнала его. Будто всю жизнь ждала именно этого взгляда. — Ты мла

Франция, 1916 год Франц Лёвенберг был обычным немецким солдатом. Не героем. Не фанатиком. В кармане его шинели всегда лежало письмо — сложенное вчетверо, затёртое до мягкости ткани. Он перечитывал его в окопе, в лазарете, перед атаками. Там было всего несколько строк от жены, Анны: «Возвращайся живым. Даже если без славы. Я люблю тебя уже за то, что ты есть». В тот день Франца отправили в ночной дозор. Туман стелился низко, так что мир сузился до вытянутой руки. И вдруг — шорох. Тень. Франц поднял винтовку. Перед ним стоял французский солдат. Совсем молодой. Он оступился и уронил винтовку в грязь. Они смотрели друг на друга в упор — слишком близко, чтобы стрелять без мысли. Франц видел: у того дрожат руки. Видел грязь под ногтями. Видел — страх. И тогда француз произнёс одно слово: — Maman… Мама. Франц не выстрелил. Он медленно опустил оружие и показал жестом: уходи. Француз замер, не веря. Потом кивнул — и исчез в тумане. Через несколько минут прогремел взрыв. Осколок снаряда удари

Прошлой ночью мой собственный сын ударил меня. Я не закричала. Я не сопротивлялась. Я только поняла одну ужасающую истину: если он больше не сын, а чудовище, то с этого момента я больше не буду его матерью. Раньше я верила, что мой дом — крепость. Что стены защищают, а крыша укрывает. В ту ночь дом дрожал. Не от ветра — от страха. Как живое существо, которое понимает: сейчас внутри происходит что-то непоправимое. Он вошёл поздно. От него пахло дешёвым виски, потом и чужой жизнью, в которой мне давно не было места. Он не смотрел на меня — толкнул сразу. Сильно. Резко. Так легко, будто я была мебелью, а не женщиной, которая рожала его в муках двадцать восемь лет назад. Шкаф захлопнулся, и темнота стала глухой. Я ударилась спиной, локтем, головой — но боль была где-то дальше, глубже. В том месте, где раньше жила нежность. Никаких слов. Никаких колебаний. Никаких угрызений совести. Только жестокость. Пока он спал наверху, раскинувшись на кровати, как победитель, я сидела на холодном кух

Айлин узнала не сразу. Предательство редко приходит с криком. Чаще — с мелочей. Сначала муж стал задерживаться. Потом — улыбаться телефону. Потом — говорить «ты всё придумываешь» так спокойно, будто правда действительно была где-то не здесь. Ей было сорок три. Возраст, когда женщина уже не устраивает допросов — она боится услышать ответы. Он говорил, что устаёт. Что работа. Что «такой период». Айлин верила. Потому что верить было легче, чем остаться одной внутри брака. Другая женщина не была красивее. И не была моложе настолько, чтобы можно было всё объяснить возрастом. Она была просто новой. А Айлин — привычной. Айлин узнала случайно. Он забыл выйти из почты. Обычное письмо. Без любви, без поэзии. «Я скучаю. Когда ты приедешь?» Никаких признаний. Никаких «люблю». И от этого — ещё больнее. Она сидела на кухне, пока закипал чайник, и читала их переписку, словно чужую жизнь. Там он был внимательным. Спрашивал, как прошёл день. Писал длинными предложениями. Айлин не помнила, когда он

КЛЮЧ ОТ ТИШИНЫ Иногда жизнь не ломает человека сразу. Она делает это медленно — год за годом, стирая его, как старую надпись на камне, пока однажды не остаётся лишь ощущение: ты был, но будто не до конца. Именно с таким чувством Ирина Павловна переступила порог административного здания в тот промозглый мартовский день. Её прислали «по рекомендации». Так обычно говорят, когда не хотят объяснять лишнего. Ей было шестьдесят восемь. Спина чуть согнута, движения осторожные, будто мир всё ещё может ударить — и она ждёт этого удара каждую секунду. Волосы убраны под простой платок, руки — сухие, в мелких шрамах, с вечно сжатыми пальцами, словно она боялась что-то уронить. Или потерять. В глазах — пустота, не от глупости. От слишком долгого одиночества. — Кабинеты, коридоры, санузлы, — быстро говорил кадровик, не глядя на неё. — Рабочий день с семи. Зарплата небольшая, но стабильно. Вас устраивает? Ирина кивнула. Её почти всё устраивало. Главное — чтобы не выгоняли. Алексей Сергеевич Орлов уз

Никому не нужный ребёнок Когда погибли его родители, Саше было восемь. Он запомнил всё: как мама торопливо завязывала ему шнурки, как папа смеялся, обещая вечером принести мороженое, и как потом в квартире стало слишком тихо. Так тихо, что этот звук — пустоты — навсегда остался внутри него. Сашу забрали родственники. — Не в детдом же его, — сказала тётя сухо, словно речь шла о старом чемодане. У них был большой дом, но для Саши в нём не нашлось места. Его поселили в маленькой комнате у кладовки. Там всегда пахло пылью и чем-то старым. Он не жаловался. Он вообще быстро понял: если быть незаметным, меньше злятся. Он ел молча. Играл тихо. Старался не мешать. — Ты неблагодарный, — говорила тётя, если он случайно проливал чай. — Мы тебя кормим, — добавлял дядя, не отрываясь от телевизора. Саше казалось, что слово «кормим» звучит как «обязан». Ночами он прятал лицо в подушку и шептал: — Мам, я стараюсь. Я правда стараюсь быть хорошим… В школе он не рассказывал, что живёт у родственников.

Когда я выходила замуж за Илью, мне казалось, что мы просто немного разные. Не чужие — нет, просто из разных ритмов. Я говорила тихо, он жил громко. Я копила на будущее, он верил, что всё как-нибудь само сложится. Мы старались, правда. Но иногда стараний недостаточно. Мы разошлись без скандалов. Без дележа ложек и взаимных проклятий. Он сам сказал: — Оставайтесь с Машей в квартире. Так будет правильно. Я тогда заплакала. Не от радости — от облегчения. Моей дочери было четыре, она боялась темноты и ещё верила, что папа может всё. Я не хотела, чтобы её мир рушился окончательно. Илья сдержал слово. Он приходил к дочке, покупал книги, спрашивал, хватает ли денег. Мы стали чужими, но не врагами. Я была ему за это благодарна. Но была одна женщина, которая не собиралась отпускать. Его мать. Лидия Павловна всегда улыбалась так, будто держала во рту острый осколок стекла. С виду — интеллигентная, аккуратная, «такая милая женщина». А внутри — холод и убеждённость, что мир обязан жить по её

Когда в девятом «Б» объявили о плановой диспансеризации, Вера подняла руку и спокойно сказала, что к гинекологу не пойдёт. Класс притих. Учительница посмотрела поверх очков — так, как смотрят на тех, у кого уже есть тайна. — Это обязательно, — сухо ответила она. — Я сообщу родителям. Вера кивнула. Она знала: дальше отступать некуда. Вечером мать вернулась с работы уставшая, пахнущая маршруткой и дешёвым кофе. Отец ещё не пришёл. Он вообще в последнее время редко приходил вовремя — задерживался, нервничал, курил на балконе, говорил короткими фразами. — Мне звонили из школы, — сказала мать, снимая куртку. — Ты отказалась от осмотра. Почему? Вера молчала. Смотрела на стол, где лежал аккуратно сложенный лист бумаги с печатью. — Вера? Она протянула справку. Мать сначала не поняла, что видит. Потом перечитала ещё раз. Потом села. — Беременность… двенадцать недель? — голос её стал чужим. — Это шутка? — Нет. Мать закрыла лицо ладонями. В этот момент хлопнула входная дверь. Отец вошёл — выс