Мрак от Артёма Кириллова

Ремонт — это всегда археология. Сдираешь один слой обоев — там привет из двухтысячных. Сдираешь второй — газета "Правда" за 1985 год. Но то, что я нашел под третьим слоем в своей "двушке", не вписывалось ни в какие временные рамки. Я купил эту квартиру месяц назад. Обычная "сталинка" с высокими потолками и запахом старого паркета. Продавец, суетливый внук покойной бабушки, уверял, что квартира "чистая". Ага, чистая. Я орудовал шпателем в коридоре, счищая вековые наслоения бумаги. Вдруг инструмент провалился в пустоту. Я постучал по стене костяшками пальцев. Звук был глухим, гулким. Не бетон, и даже не кирпич. Тонкая фанера, заклеенная пятью слоями обоев. Сердце забилось быстрее. Клад? Тайник? Я поддел край фанеры ломиком. Старое дерево жалобно хрустнуло и отвалилось, подняв облако едкой пыли. За ней не было ни сейфа, ни труб. За ней была темнота. Я посветил фонариком телефона в пролом. Луч выхватил дверной косяк. В моей квартире, прямо за стеной коридора, была еще одна дверь. Дверь б

Опаздываю всегда. Так и в этот раз. Тридцатое декабря, часов двенадцать дня, а я еду на рынок за ёлкой. Все нормальные люди уже неделю как украсили квартиры, а я... ну, я как всегда в последний момент спохватился. Рынок почти пустой. Продавцы палатки сворачивают, ящики с игрушками в фургоны грузят. Один мужик остался — дед лет пятидесяти, может старше. Куртка драная, шапка-ушанка. Стоит, сигарету курит. — Эй, ёлки есть? — спросил я, подходя. Он затянулся, выдохнул дым. Посмотрел на меня долго так. Оценивающе. — Одна осталась. Кивнул в сторону палатки. Я зашел — действительно, в углу стоит ёлка. Полтора метра, не больше. Хвоя густая, зелёная. Пахнет лесом. Обычная ёлка, ничего особенного. — Почём? — спросил я. — Пятьсот рублей. Я даже рассмеялся. За такую ёлку сейчас тысячи три просят минимум. А тут пятьсот. Подвох какой-то. — Серьёзно? — Серьёзно, — он затушил сигарету об асфальт. — Только одно условие. Ну вот, думаю, начинается. — Какое? — Не украшай её один. — Он посмотрел мне прям

Три часа ночи. Время, когда город должен спать, а тьма за окном становится особенно густой и вязкой. Но я не сплю. Я лежу и смотрю в белесый потолок, ожидая начала концерта. Тишину квартиры нарушает тихий, шаркающий звук. Шарк. Шарк. Шарк. Это шаги. Тяжелые, старческие шаги над моей головой. Кто-то ходит из угла в угол, волоча ноги, обутые в мягкие тапочки. Звук настолько монотонный, что от него начинает болеть в висках. Проблема в том, что надо мной живет Мария Ивановна. Точнее, жила. Полгода назад её вынесли оттуда ногами вперед. Сначала я думал, что в квартиру въехали наследники. Родственники, которые решили сделать ремонт или просто пожить в "бабушкиной квартире". Но шаги раздавались только ночью. Ровно в 03:00. Ни музыки, ни разговоров, ни звука работающего телевизора. Только это бесконечное шарканье прямо над моей спальней. Будто кто-то мерит шагами комнату, не находя себе места. Я терпел неделю. Пил снотворное, вставлял беруши. Но этот звук пробивался даже сквозь вакуум. Он ви

Декабрь 2023-го выдался тёплым. Снега почти не было, асфальт серый, мокрый. Я возвращался с работы и думал — надо бы ёлку купить. Ксюшка уже третий день намекает, что у всех в классе есть, а у нас нет. С Леной развелись в мае. Вернее, она просто ушла. Собрала вещи, когда я был на смене, и всё. Записку оставила — «Прости, не могу». Два года искал, в чём причина. Любовника? Нет. Денег хватало. Не пили, не дрались. Просто устала, наверное. Ксюшка первый месяц плакала каждый вечер. Потом притихла. Стала спрашивать реже — когда мама вернётся. Я отвечал — не знаю, доча. Честно отвечал. А потом началось это. В ноябре соседка Марина поймала меня у подъезда. — Дим, ты слышал про этого деда? Я не понял. — Про какого деда? — Ну, который к детям приходит. Желания исполняет. Я фыркнул. Скоро Новый год, дети верят во всякое. Родители подыгрывают. Нормально. — Марин, это ж сказки. — Моя племянница куклу получила. Ту самую, что в магазине видела один раз. Родители клянутся — не покупали. — Ну случай

В нашей диспетчерской всегда пахнет дешевым растворимым кофе и пылью от системных блоков. Смена с двух ночи до шести утра — самое мертвое время. Город спит, только редкие пьяницы возвращаются из баров, да врачи едут на смену. На моем мониторе, прямо под стикером с паролем от Wi-Fi, приклеен пожелтевший лист бумаги. На нем всего три адреса. — Это «Черный список», — сказал мне старший смены в первый же день. — Никогда, слышишь, никогда не принимай заказы с этих точек. Даже если там умирают. Даже если предлагают миллион. Я тогда лишь усмехнулся. Подумал, там живут наркоманы или должники хозяина таксопарка. Если бы я знал правду, я бы бежал оттуда в ту же секунду. Это случилось в прошлый четверг. Дождь барабанил по карнизу, навевая сон. Телефон молчал уже час. И вдруг — резкий звонок, заставивший меня подпрыгнуть. — Такси, слушаю, — пробормотал я. В трубке трещало, будто звонили из подвала или с того света. Сквозь помехи пробивался низкий, вибрирующий голос: — Машину. Срочно. Улица Стары

Двадцать девятое декабря. Пермь. Я затащил последний пакет с продуктами на кухню и услышал, как Катя зовёт из зала: — Вить, иди сюда. Тут что-то странное. Странное — это мягко сказано. Под ёлкой лежала коробка. Серебристая упаковка, размером примерно как для ботинок. Я точно помнил — когда уходил в магазин час назад, её там не было. — Откуда она? — спросил я, присаживаясь на корточки рядом с Катей. — Понятия не имею. Вышла из спальни, смотрю — лежит. Думала, ты принёс. — Я только что с продуктами вернулся. Вика, наша семилетка, уже тянула руки к коробке: — Можно я открою? Это же подарок! — Минутку, — остановил я её. — Давай сначала поймём, от кого он. Никакой бирки. Никакой открытки. Просто коробка в блестящей бумаге с серебряным бантом сверху. Катя нахмурилась: — Может, соседи подложили? Тамара Ивановна вчера заходила, помнишь? — Она бы точно что-то сказала. Или записку оставила. Взял коробку. Лёгкая, почти невесомая. Внутри что-то тихонько шуршало при движении. — Ну пап, давай уже!

Кредиты душили. Когда мне предложили подработку ночным сторожем в частном детском саду "Ромашка", я согласился не раздумывая. Платят наличкой, график удобный, работа — не бей лежачего. Сиди, кроссворды гадай да в мониторы поглядывай. Заведующий, грузный мужчина с вечно потным лбом, вручил мне связку ключей и потрепанный листок бумаги. — Это инструкции, — буркнул он, избегая смотреть мне в глаза. — Читай внимательно. Особенно пункт четыре. И ради бога, не геройствуй. Я хмыкнул. Что может случиться в детском саду? Горшок кто-то перевернет? Но когда за ним захлопнулась тяжелая входная дверь, и я остался один в гулкой тишине, мне стало не по себе. Пахло хлоркой и остывшей манной кашей. Запахом детства, который ночью превращается в запах больницы. Я заварил крепкий кофе и развернул листок. Первые пункты были стандартными: "Проверить окна", "Выключить свет в пищеблоке". Но дальше шло что-то странное. 3. Не заходите в группу "Солнышко" с 02:00 до 04:00. Даже если услышите звук бьющегося сте

Корпоративы — это всегда испытание для интровертов вроде меня. Приходишь, стоишь с бокалом в углу, киваешь знакомым, ждёшь момент, когда можно незаметно смыться. В прошлом году я тоже собирался именно так и поступить, но новый начальник отдела оказался из тех, кто любит контролировать явку. Пришлось идти. Ресторан сняли где-то на Тверской. Столы, мишура, большая ёлка у входа, диджей гонял какие-то хиты нулевых. К девяти народ уже изрядно набрался — кто-то плясал, кто-то орал тосты, обнимался. Я сидел за дальним столом, листал ленту в телефоне. Планировал дотянуть до полуночи и свалить. — Вы один весь вечер сидите. Я поднял голову. Рядом стояла девушка в костюме Снегурочки. Синее платье с какой-то вышивкой, кокошник, длинная коса перекинута через плечо. Лицо обычное, без особых примет. Аниматоров наняли человек пять, они ходили по залу, шутили с гостями, устраивали конкурсы. — Ну да, — пожал плечами я. — Можно присесть? Я кивнул. Она села напротив, положила руки на стол. — Работаете з

В деревне у бабушки время текло иначе. Густо, как свежий мед. Днем — жара, стрекот кузнечиков и запах сушеной мяты. Но стоило солнцу коснуться верхушек сосен, бабушка менялась в лице. — Алешка, ставни! — командовала она, бросая все дела. Это был не просто ритуал. Это была одержимость. Ровно в 18:00 тяжелые деревянные ставни с грохотом захлопывались, погружая дом в полумрак. Засовы смазывались маслом, а на подоконники выставлялись блюдца с солью. — Ба, да зачем? Духота же! — ныл я, обливаясь потом. — Комары не налетят, сетка же есть. Она лишь поджимала губы и смотрела на меня тяжелым, немигающим взглядом: — Не комаров я боюсь, внучок. А того, кто смотрит. Я тогда только посмеялся. Старость, маразм, деревенские байки. Если бы я знал, какую цену придется заплатить за мой скептицизм. В ту ночь жара стояла невыносимая. Старый сруб нагрелся за день и теперь отдавал тепло, как гигантская печь. Я ворочался на перине, чувствуя, как простыня липнет к телу. Бабушка давно спала в соседней комнат

Триста тысяч рублей. Ровно столько стоила моя мечта о тихой жизни вдали от городского шума. Дом был крепким, из темного сруба, с просторной верандой и старым яблоневым садом. Когда риелтор озвучил цену, я подумал, что здесь есть подвох. Может, документы не в порядке? Или фундамент поплыл? — Всё чисто, — торопливо заверил меня продавец, нервный мужичок с бегающими глазами. — Просто деньги нужны срочно. Уезжаю я. Далеко. Он отдал ключи, но перед уходом странно посмотрел на меня и понизил голос: — В доме есть только одно правило. В погребе стоит железная дверь. Никогда, слышишь, никогда её не открывай. Я усмехнулся. Подумал, там склад старого хлама или, может, самогонный аппарат. Я кивнул, и через пять минут его след простыл. Если бы я знал тогда, почему он так спешил... Первая неделя прошла в эйфории. Я красил рамы, пил кофе на веранде и наслаждался тишиной. Воздух здесь был густой, сладкий, пах прелой листвой и дымком. Странности начались на седьмую ночь. Я проснулся от холода. Одеяло