Истории от Аиши

Она швырнула упаковку салфеток на стол так, что они разлетелись по столешнице. Дешевые, тонкие, не те. Я стояла у плиты и помешивала суп, не оборачиваясь. Знала, что сейчас начнется. Опять. — Я же просила не покупать эти дешевые салфетки! Голос Валентины Ивановны звучал так, будто я совершила преступление. Будто я не салфетки купила, а предала семью. — Они были в акции, — ответила я спокойно. — Пятьдесят рублей вместо ста двадцати. — Вот именно! Дешевка! Они разваливаются в руках! Я продолжала мешать суп. Медленно, размеренно. Считала про себя: раз, два, три, четыре. Техника, которой научилась за шесть лет совместной жизни в этой квартире. Дыши. Не реагируй. Промолчи. — Дима, — свекровь развернулась к сыну, который сидел в гостиной с телефоном, — ты видишь, на чем твоя жена экономит? На салфетках! А потом будет жаловаться, что денег нет! Дима поднял глаза, посмотрел на мать, потом на меня. Я видела, как он взвешивает. Кого поддержать, чтобы не нажить скандал. Он выбрал молчание. Как в

Она стояла у раковины и мыла посуду. Обычная сцена — невестка, свекровь, новая квартира, третий день после новоселья. Коробки ещё не разобраны, пахнет краской и свежим деревом. А я смотрела на руки Людмилы Петровны — как она открывает кран полной струёй, как вода бьёт и разбрызгивается, как она даже не пытается прикрутить напор. И я поняла: сейчас что-то сломается. Не кран. Что-то во мне. — Людмила Петровна, может, чуть потише воду? А то счётчик наматывает... Она обернулась. Медленно. Посмотрела так, будто я попросила её выйти вон. — Что? Я повторила. Тише, мягче, извиняющимся тоном. Мол, понимаете, мы только въехали, коммуналка пока непонятная, давайте поаккуратнее. А она положила тарелку в раковину, вытерла руки о полотенце — моё полотенце, которое я только вчера повесила на крючок, — и вышла из кухни. Я услышала, как она что-то говорит Андрею в коридоре. Голос низкий, обиженный. Потом он вошёл. Лицо красное, взгляд напряжённый. — Ты серьёзно? — Что серьёзно? — Ты смеешь указывать м

Я увидела их случайно. Просто забыла телефон дома и вернулась с работы раньше на три часа. Ключ повернулся в замке бесшумно, дверь открылась — и я услышала смех. Женский. Из нашей спальни. Дальше всё было как в тумане. Я толкнула дверь. Иван вскочил с кровати. Она — блондинка лет двадцати пяти, с размазанной помадой — попыталась накрыться одеялом. Моим одеялом, которое я выбирала в Икее, стирала, гладила. Никто не кричал. Я просто стояла и смотрела. Иван бормотал что-то — имя её не помню, не важно — извинения, объяснения, слова, которые ничего не значили. Она оделась за минуту и выскользнула мимо меня, даже не глядя в глаза. Когда хлопнула входная дверь, я медленно повернулась к Ивану. — Уходи, — сказала я тихо. — Маш, послушай, это не то, что ты думаешь... — Уходи из моей квартиры. Он замер. — Из твоей? — Да. Из моей. Квартира оформлена на меня. Я её покупала на свои деньги. Ты здесь прописан, но ты не собственник. Так что собирай вещи и уходи. Лицо Ивана изменилось. Растерянность сме

Я стояла посреди своей новой квартиры и не могла поверить, что это правда. Голые стены пахли свежей штукатуркой, под ногами скрипел новый паркет, сквозь незавершенные окна лился яркий майский свет. Моя квартира. Купленная на мои деньги. Оформленная на моё имя. Первая в жизни недвижимость, которая принадлежала только мне. Восемь лет я копила. Восемь лет работы в трёх местах, отказов от отпусков, одежды с распродаж, бутербродов вместо обедов в кафе. Восемь лет, пока мои ровесники брали кредиты и ипотеки, я собирала наличные. Потому что не хотела долгов. Не хотела кабалы. Хотела купить сразу, целиком, чистыми деньгами. Дмитрий сначала смеялся над моей затеей. Говорил, что проще взять ипотеку, жить сейчас, а не откладывать жизнь на потом. Но я была упрямой. И вот теперь, в тридцать один год, держала в руках документы на однокомнатную квартиру в новостройке. Скромную, но свою. Телефон завибрировал. Свекровь. «Димочка сказал, что ты наконец купила квартиру! Поздравляю! Завтра приеду посмотр

Я проснулась от звука ключа в замке. Семь утра субботы. Антон ещё спал, раскинувшись на половине кровати, его рука лежала на моей подушке. Я услышала шаги в прихожей — лёгкие, уверенные. Потом щелчок выключателя, шум воды на кухне. Кто-то заварил чайник. Моё сердце ухнуло вниз. Я знала эти звуки. Знала эту манеру двигаться — быстро, по-хозяйски, без оглядки. Это была его мать. Я натянула халат и вышла. Элла Михайловна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. На столе уже лежали нарезанные овощи, рядом стояла её сумка, из которой торчали пакеты с продуктами. Она обернулась и улыбнулась мне так, будто мы договаривались о её визите. — Машенька, доброе утро! Решила борщ сварить. Вы же, молодые, только макаронами питаетесь. Антоша любит мой борщ, я ему с детства варю. Я стояла босиком на холодном полу и пыталась сообразить, как реагировать. Элла Михайловна уже открыла холодильник, достала сметану, покачала головой: — Эх, и сметану вы дешёвую берёте. Надо брать фермерскую, я тебе скажу

Она стояла в прихожей нашей новой квартиры и перебирала ключи на своей связке — медленно, методично, как перебирают чётки. Я замерла у порога кухни с кружкой недопитого кофе в руках. Пахло ещё свежей краской и новой мебелью, в углу громоздились нераспакованные коробки с посудой, на подоконнике лежал скотч и маркер. Мы въехали три дня назад. Три дня. — Маш, ты дома? — крикнула Лариса Петровна в глубь квартиры, не поворачивая головы. Голос был уверенный, хозяйский. Она прошла в гостиную, сняла туфли и поставила их аккуратно у стены, развернула пакет с пирожками и двинулась на кухню. Я всё ещё стояла с кружкой, пытаясь понять, как она вообще попала внутрь. — Добрый день, — выдавила я наконец. — О, Машенька! — она улыбнулась широко, по-матерински. — Не пугайся, это я. Максим дал мне ключи вчера, когда заезжал ко мне. Правильно ведь, что у матери должны быть ключи от квартиры сына? Мало ли что. Я поставила кружку на стол. Рука дрожала, и кофе плеснулось на столешницу. — Максим дал вам ключ

Она пришла тихо. Не позвонила в дверь — ключ повернулся в замке с мягким, привычным щелчком, который прозвучал громче любого крика. Я стояла в центре гостиной, держа в руках кухонный нож — не для защиты, а просто распаковывала коробку с посудой. Белый, холодный, он отразил свет от голой лампочки, когда я обернулась на звук. Дверь открылась, и вошла она. Свекровь. Татьяна Викторовна. Она несла два свертка в полиэтиленовых пакетах, пахло домашними пирожками и её духами — тем тяжёлым, сладковатым ароматом, что навсегда въелся в стены её старой хрущёвки. «Мама?» — глухо позвал Андрей из глубины коридора, где возился с проводами от роутера. Он вышел, вытирая руки о джинсы. На его лице было не удивление, а какая-то виноватая растерянность, будто он что-то знал, но надеялся, что пронесёт. «Принесла вам поесть, родные. Знаю, самим некогда, всё в коробках. Давайте, ставьте чайник», — сказала она, не снимая пальто, и прошла на кухню, как хозяйка. Её каблуки отчётливо стучали по свежему ламинату,

Я услышала это слово случайно. Стояла в коридоре, держала в руках мокрую тряпку — только что вытерла пол на кухне — и собиралась пройти в ванную, когда из его комнаты донёсся голос. Он разговаривал по телефону с сестрой, громко, даже не закрывая дверь. Я замерла. «Да какая от неё польза? Сидит дома, целыми днями непонятно чем занимается. Никчемная совершенно». Никчемная. Слово вошло в меня тихо, без боли, почти незаметно — как заноза под ноготь. Сначала не чувствуешь, а потом начинает ныть с каждым движением. Я стояла с этой тряпкой в руках, смотрела на чистый пол, на который только что потратила двадцать минут, оттирая въевшиеся пятна у плиты, и впервые за шесть лет брака спросила себя: «А что я делаю?» Он даже не заметил, что я слышала. Вышел из комнаты через пять минут, бросил на ходу «ужин готов?» и скрылся в ванной. Я стояла у плиты, помешивала суп и думала о том, как незаметно это всё произошло. Я не помню конкретного дня, когда стала никчемной. Это случилось постепенно, слой за

Я услышала эту фразу через тонкую стену ванной, где раскладывала полотенца в ещё пахнущий лаком шкафчик. Голос свекрови звучал негромко, но отчётливо — так говорят, когда уверены в своей правоте. Андрей что-то бормотал в ответ, неразборчиво. Я замерла с полотенцем в руках, и по спине прошёл холодок, не имевший ничего общего со сквозняком из приоткрытого окна. Три дня назад мы въехали в эту квартиру. Три дня, в течение которых я не успела толком распаковать коробки, расставить книги, найти нормальное место для сковородок. Везде ещё валялись куски упаковочного картона, пахло свежей краской и новой мебелью. На кухне стояли нераспакованные коробки с посудой — я планировала разобрать их сегодня вечером. Но вместо этого в дверь позвонила Галина Петровна. Она пришла с пирогом и улыбкой, поцеловала меня в щёку, сказала «поздравляю с новосельем, деточка» и прошла внутрь так уверенно, будто уже знала расположение всех комнат. Может быть, и знала — Андрей показывал ей фотографии ещё на этапе рем

Я запомнила звук её ладони о мою щёку раньше, чем поняла, что произошло. Глухой, короткий хлопок — как захлопнулась дверь, которую я сама и открыла три месяца назад, когда сказала Диме «да». Всё началось с ключей. Мы въехали в квартиру в четверг. В субботу утром она уже стояла на пороге с судочками, в которых что-то парило и пахло укропом. Дима открыл дверь, она прошла мимо него, не снимая туфель, огляделась и сказала коротко: «Ну что ж, посмотрим». Я в тот момент сидела на полу в гостиной, разбирала коробку с книгами. Картонная пыль въелась в ладони, волосы падали на лицо. Она посмотрела на меня сверху вниз и добавила: «Вытри руки, я тебе котлет принесла». Квартира ещё пахнула краской и новыми обоями. Коробки громоздились у стен, на кухне в раковине лежала нераспакованная посуда, обёрнутая газетами. Мы не успели даже шторы повесить — окна светились голым стеклом, и солнце било прямо в глаза. Всё было наше. Впервые наше. Дима взял ипотеку ещё до свадьбы, я вложила свои накопления в рем