Картины жизни

Ольга Николаевна вышла из нотариальной конторы, щурясь от яркого, но уже холодного октябрьского солнца. В сумке лежал проект договора дарения. Дело сделано. Осталась формальность — принести справку об отсутствии задолженности и поставить подпись. Ее «трешка» в тихом центре — это все, что у нее было ценного. Но для Ильи ей ничего не жалко. Сын с невесткой Светой уже три года ютились на съеме, планировали детей. Ольга решила твердо: она переедет на дачу, там печка есть, можно утеплить веранду. А молодым нужен простор. Илюша так радовался, когда она озвучила решение, так обнимал... У крыльца конторы какая-то женщина в рабочем синем халате поверх куртки сгребала в мешок опавшую листву. Когда Ольга проходила мимо, женщина выпрямилась. Лицо у нее было усталое, серое, но взгляд — цепкий, колючий. Она шагнула к Ольге, будто случайно преграждая путь метлой. — Не пиши дарственную, пока не заглянешь в синюю коробку под кроватью сына, — тихо, почти не разжимая губ, произнесла она. Ольга опешила.

Марина не глядя стряхнула пепел в тяжелую стеклянную пепельницу. Дым тонкой ментоловой сигареты поднимался к желтому от времени потолку кабинета. Напротив сидел бурят — поставщик леса, человек с тяжелым взглядом. Он молчал уже минуту, взвешивая её последнее слово. — Семьдесят за куб, — тихо повторила Марина. — И это я еще по-божески. Ты мне прошлую партию с гнилой сердцевиной пригнал, я глаза закрыла. А сейчас не закрою. Бурят хмыкнул, почесал шрам на подбородке. Кожаная куртка на нем шелестнула. — Жестко стелешь, Марина Сергеевна. Телефон на столе взорвался звонком. Резким, требовательным. Марина поморщилась. Она просила секретаршу не соединять, но красный огонек на аппарате мигал истерично. Она нажала кнопку громкой связи. — Лена, я же просила... — Марина Сергеевна, там Тамара Ильинична. Говорит, авария какая то. Марина выдохнула. Свекровь. — Соединяй. Щелчок. И сразу, без приветствия, голос, от которого у Марины сводило зубы еще со свадьбы. Высокий, визгливый, привыкший командоват

Марина ненавидела запах отельных полотенец. Они пахли хлоркой, чужим телом и, почему-то, безысходностью. — Ну, малыш, ты чего такая кислая? — Антон суетливо поправил лямку её сумки. — Смотри, какой номер! «Люкс», между прочим. Вид на лес, птички поют. Тебе надо выдохнуть, ты на работе совсем загналась. Марина села на край кровати. Матрас был слишком мягким, проваленным посередине. — Тоша, это четвертый раз за год, — тихо сказала она, не глядя на мужа. — В прошлый раз была турбаза, до этого — санаторий. Теперь этот пансионат. У нас кредит за ремонт не закрыт, а ты выкидываешь деньги на ветер. Я не устала, Тоша. Я хочу просто побыть дома. В своем доме. Антон дернул щекой. Это было едва заметное движение, но Марина его знала. Так он делал, когда злился, но пытался изображать святого. — Вот вечно ты всем недовольна! — он вздохнул. — Я к ней со всей душой, пылинки сдуваю, последние копейки трачу, чтобы жена от быта отдохнула. А в ответ? Черная неблагодарность. Поживи недельку в отеле, ты

Я сидела перед трюмо и пыталась вдеть сережку в ухо. Руки не слушались. Правая рука дрожала так, что золотой гвоздик с маленьким изумрудом — подарок покойного мужа на сорокалетие — трижды падал на ковер. Я не плакала. Было ощущение, что у меня теперь в ушах стоит звон. На экране телефона все еще светилось сообщение от сына. От моего Виталика. «Мам, извини. Сегодня не приезжай. Вероника нервничает, она хочет идеальный вечер для своих партнеров, а ты... ну, ты будешь смущаться. Ты не приглашена, жена против. Мы потом заедем, завезем торт и всякие вкусняшки». Я посмотрела на свое отражение. Галина Петровна, 68 лет. Заслуженный экономист, в прошлом — главбух строительной компании. Укладка «волосок к волоску», маникюр без лака, но аккуратный, платье из плотного трикотажа, скрывающее возрастные изменения фигуры. — Буду смущаться... — тихо повторила я вслух. Они думали, я буду смущаться в доме, фундамент которого залит на деньги от продажи моей дачи. В гостиной, где стоит итальянский диван

В доме Элеоноры Карловны даже пыль боялась ложиться на антикварный паркет. Здесь царила стерильная чистота и запах дорогого воска, от которого у меня всегда першило в горле. Но сегодня этот запах перебивал аромат трюфельного масла и запеченной перепелки — свекровь праздновала шестидесятилетие. Это был не день рождения. Это был смотр достижений. Элеонора Карловна стояла у зеркала в гостиной, поправляя колье. Она напоминала фарфоровую статуэтку — холодную, хрупкую и безумно дорогую. — Оля, не мельтеши, — бросила она мне через отражение. — Кстати, насчет твоей мамы. Я замерла с вазой в руках. — Она приедет через час, Элеонора Карловна. Поезд по расписанию. — Чудесно. Надеюсь, без своих банок с огурцами? У нас кейтеринг французской кухни, ставить это на стол я не позволю. — Мама везет подарок. — Хорошо. Слушай внимательно. — Свекровь повернулась, и её взгляд стал колючим. — Я пересмотрела план рассадки. За главным столом места нет. Там будут Астаховы, владельцы сети клиник, и депутат с су

В VIP-палате пахло не лекарствами, а дорогим кофе и кожаной обивкой дивана. Надя старалась дышать через раз, выжимая тряпку. Вода в ведре была серой, мыльной, и этот запах бедности перебивал аромат «дольче виты», в которой жил пациент Андрей Власов. Ему было чуть за тридцать. Владелец строительной империи, как шептались медсестры. Сейчас «император» лежал под капельницей, бледный, с синяками под глазами, и бездумно листал ленту в планшете. — Девушка, — позвал он хрипло. — У вас зарядки на айфон не найдется? Моя сгорела, а эти... — он кивнул на пустой коридор, — всё никак не принесут. — У меня «андроид», — тихо ответила Надя, не разгибая спины. — Простите. Андрей вздохнул и отшвырнул телефон. — Тоска. Свадьба в субботу, а я встать не могу. Голова кружится, будто на карусели сутки катали. Надя промолчала. Ей платили за чистые полы, а не за разговоры. Она подхватила ведро и шагнула в ванную комнату, чтобы сменить воду. В этот момент дверь палаты распахнулась. Цокот каблуков был таким уве

— Мама сказала, все приедут на юбилей, будут жить у нас, — Андрей резал колбасу, даже не поднял глаз. На неделю. Вера стояла у раковины, вода стекала с тарелки на пол. — Как это — у нас? — Ну здесь. Она уже билеты всем купила. Тётя Клава из деревни, кузен из Тюмени, Наталья с мужем и детьми. Вера выключила воду. — Андрей, ты меня спросил? Он взял бутерброд, пошёл к двери. — Что тут спрашивать? Это моя мать. Ей семьдесят. — Это моя квартира. Он остановился. Обернулся. — Что? — Я сказала — это моя квартира. Андрей поставил тарелку на стол. Резко. Тарелка звякнула. — Вот оно что. Значит, я тут никто. Просто прописан. — Я не это имела в виду. — Ты именно это и сказала. Мать всю жизнь для меня отдала, а ты ей в празднике откажешь. Знаешь что? Гости будут. И Наталья с детьми поживёт, у неё квартиру затопило. Или ты им тоже дверь закроешь? Вера вытерла руки о джинсы. Полотенце висело в другой комнате, но идти за ним не было сил. — А если я скажу нет? Андрей смотрел на неё так, будто увидел ч

Старик упал резко. Вера успела подхватить его за локоть, усадить обратно. Пассажиры встали, но никто не подошел. Она расстегнула ему воротник, нащупала пульс на шее. Частый, сбивчивый. — Дышите медленно, — велела она. — Через нос. Руки выполняли движения безукоризненно. Десять лет фельдшером, два с половиной за решеткой — ничего не стерло. Старик открыл глаза. Серые, мутные. — Сердце, — выдохнул он. — Прихватило. Вера держала его запястье, считала удары. Когда ему полегчало отпустила. — Степан Кузьмич, — представился он. — Спасибо. — Вера. Она отвернулась к окну. Справка об освобождении жгла карман куртки. Вместо дома тетки — пепелище. Черное пятно, бурьян, обугленные доски. Соседка вышла из калитки. — Тетка твоя ушла из жизни, когда тебя осудили. Сердечный приступ. Дом сгорел месяц назад. Вера стояла молча. — Писать некому было, — добавила соседка. — Извини. Калитка захлопнулась. На кладбище Вера нашла холмик. Села на мерзлую землю. Два с половиной года она думала, что вернется сюда.

Телефон завибрировал прямо на линии. Вероника вытерла руки о халат и отошла от сепаратора. — Вероника Сергеевна? Михалыч беспокоит, бригадир. Когда деньги привезёте за кирпич? — За какой кирпич? — Как за какой? Тамара Павловна заказала. Двенадцать поддонов. Сказала, вы сегодня подъедете и рассчитаетесь. Мы уже разгрузили на участке. Она медленно убрала телефон. Вокруг гудело оборудование, пахло молоком и хлоркой. Но впервые за три года работы на заводе она вдруг почувствовала, что задыхается. Дома Роман сидел на диване с тарелкой пельменей на коленях. Футбол матч шел на экране. — Кто такой Михалыч? Он не поднял глаз. — Прораб. Мама нашла. Недорого берёт. — За что берёт? Пауза. Он наконец посмотрел на неё. Лицо виноватое, но не настолько, чтобы извиняться. — За ремонт дачи. Крыша течёт, веранда сгнила. Стыдно перед людьми. У всех нормальные участки, а у нас развалюха. Вероника стянула кроссовки, поставила их ровно у порога. Села на стул напротив дивана. — Роман, дача на ком записана? —

Вера притормозила, хотя в голове кричало — не останавливайся. На обочине лежал человек. Не сидел, не стоял — лежал комком у самого асфальта. Метель била в лобовое, дворники не справлялись. Она вышла, взяла фонарик. Мужчина был без шапки, куртка порвана, лицо в грязи. Глаза открыты, но пустые. Вера присела, держась за бок — живот мешал наклоняться. — Эй, слышишь меня? Он моргнул. Губы шевелились, но беззвучно. Вера потрогала его руку — ледяная. — Вставай, я отвезу. Он не ответил. Вера кое как за руки, из последних усилий затолкала его на заднее сиденье, накрыла своей курткой. В салоне запахло неприятным чужим запахом. Она скривилась и завела мотор. В приемном покое дежурный врач посмотрел на них как на проблему. — Документов нет? — Нет. Он на трассе лежал. — Имя знаете? Вера помотала головой. — Ладно, оставим как неустановленное лицо. Идите. Вера достала из кармана мятые купюры — последние до зарплаты четыре дня — и положила на стол. — Сделайте ему анализы. Хоть что-то. Врач посмотрел