РЕАЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ

Когда мой муж Сергей впервые услышал, что его мама, Лидия Петровна, собирается на свидание, он неделю ходил хмурый, как туча. — В шестьдесят пять лет! — повторял он, бесцельно перекладывая бумаги на столе. — Это же смешно! И кто этот тип? Что мы о нем знаем? Я молчала. А внутри кипели противоречивые чувства. С одной стороны, я понимала мужа — это всегда странно, осознавать, что твой родитель начинает новую жизнь. С другой — я видела, как преобразилась Лидия Петровна за последние месяцы. Всё началось с того, что свекровь записалась на курсы компьютерной грамотности для пенсионеров. Там она и познакомилась с Николаем, бывшим инженером, таким же одиноким, как и она. Сначала они просто вместе осваивали премудрости интернета, потом начали переписываться, а потом Николай пригласил ее в театр. — Представляешь, — шептала мне Лидия Петровна по секрету, — я купила новое платье! Цвета увядшей розы. Он сказал, что это очень поэтично... Она помолодела на глазах. Перестала жаловаться на давление, на

Меня зовут Анна, мне шестьдесят восемь. Я прожила сорок пять лет с самым скучным человеком на свете. Мой муж, Борис, был бухгалтером. Его жизнь — это цифры, отчеты, старый портфель и чашка чая ровно в девять вечера. Он был предсказуемым, надежным и абсолютно неинтересным. Я любила его, как любят старое, удобное кресло. Он умер месяц назад. Тихо, во сне. Я осталась одна в нашей тихой квартире, наедине с его бухгалтерскими книгами. Я думала, что моя жизнь теперь будет просто тихим доживанием. А вчера в мою дверь позвонили. Я открыла. На пороге стояла молодая, лет тридцати, женщина. Невероятной красоты. В дорогом пальто, с идеальной укладкой. Она посмотрела на меня холодными, пронзительными глазами. — Анна Михайловна? — спросила она. — Да, — пролепетала я. — Меня зовут Кира. Я — дочь вашего мужа. Я застыла. Мир рухнул. Мой тихий, мой скучный Боря. Измена. Тайная дочь. — Проходите, — сказала я, и мой голос был чужим. Она вошла, и моя скромная прихожая наполнилась запахом дорогих духов. — Я

Меня зовут Анна, мне семьдесят лет. Последние полгода я была прикована к постели. Инсульт. Я не могла ни говорить, ни двигаться. Я была живым трупом в собственном доме, полностью во власти своих троих детей. Они были моими ангелами. Мой старший, Виктор, успешный юрист, оплачивал сиделок. Моя дочь, Оля, привозила лекарства. Младший, Миша, читал мне вслух книги. Я смотрела на них и благодарила Бога за такую семью. Вчера мне стало хуже. Врач, которого вызвал Виктор, осмотрел меня, покачал головой и сказал: «Готовьтесь. Это агония. Она вряд ли доживет до утра». Вечером они собрались в моей комнате. Мои ангелы. Они думали, что я уже ничего не соображаю, что я в коме. Они стояли надо мной, и я слышала каждое их слово, но не могла подать им знака. — Ну что, — сказал Виктор, и его голос был деловым и чужим. — Кажется, все. — Наконец-то, — вздохнула Оля. — Я так устала от этого спектакля. — Главное, чтобы она не очухалась, — пробасил Миша. — А то придется все начинать сначала. Я лежала, и ледян

«Куда ты в этом пошел? Сними немедленно! Как попугай!». «Почему у тебя „четверка“? А у Ленки из третьего подъезда „пятерка“?». «Зачем ты с учителем спорил? Тебе что, больше всех надо?». «Инициатива наказуема. Сиди тихо, и проблем не будет». Помните этот тихий, вкрадчивый голос? Мамы, папы, бабушки. Или учительницы в школе. Это был главный лейтмотив советского воспитания. Главный страх и главный грех — «быть не как все». Индивидуальность не просто не поощрялась. Она была опасна. Она была синонимом «выскочки», «эгоиста», «неблагонадежного элемента». Вся система, от яслей до партсобрания, была заточена на одно: производство одинаковых, предсказуемых, удобных «винтиков». Коллектив был всем, личность — ничем. И наши родители, сами воспитанные этой системой, искренне вбивали нам в головы эту «программу выживания». Они не желали нам зла. Наоборот. Они пытались нас уберечь. В той системе «высовываться» было действительно опасно. За это можно было лишиться премии, очереди на квартиру, карьеры

Меня зовут Елена, мне шестьдесят лет. Двадцать лет я — вдова. Мой муж, мой Сережа, моя первая и единственная любовь, погиб в страшной автокатастрофе. Я осталась одна с нашим годовалым сыном. Я не вышла замуж снова. Я не могла. Я жила его памятью. Я знала, что у него был брат-близнец. Дмитрий. Его темная копия. Бунтарь, «паршивая овца» семьи. Они ненавидели друг друга. Задолго до нашей свадьбы Дмитрий украл у родителей деньги и исчез. Мы никогда о нем не слышали. Я смирилась со своей тихой, вдовьей жизнью. Я вырастила сына, дождалась внуков. Моя жизнь была понятной. А вчера я была на вокзале, провожала сына в командировку. И в толпе я увидела его. Моего Сережу. Он стоял у газетного киоска. Постаревший, седой, с морщинами у глаз, но это был он. Та же улыбка, та же родинка над губой. Я закричала. Я бросилась к нему, расталкивая людей. — Сережа! Ты… ты жив?! Он обернулся. Увидел меня. И его лицо превратилось в маску боли. — Лена? — прошептал он. — Это я! Я! Сережа, что случилось? Где ты бы

Меня зовут Галина, мне семьдесят лет. У меня два сына, но всю свою жизнь я гордилась только одним. Мой старший, Виктор, был моей вселенной. Блестящий бизнесмен, он жил в огромном доме, ездил на черном «Мерседесе» и смотрел на мир свысока. И был Павел. Мой младший. Мой позор. Тихий, незаметный, он работал простым инженером на заводе и жил в нашей старой «хрущевке». Он был неудачником. Виктор, мой герой, всегда смеялся над ним. «Ну что, Паша, — говорил он на семейных обедах. — Все еще копейки считаешь?». А я… я молчала. Мне было стыдно за Павла. Виктор умер внезапно. Сердце. Я была раздавлена. Мой бог. Мой победитель. Его хоронил весь город. На поминках его жена, вся в черном, принимала соболезнования и уже обсуждала с юристами, как она будет управлять его «империей». Павел молча стоял в углу. А через неделю нас всех собрал нотариус. Вдова Виктора, его дети, я. И Павел. Он пришел в своем единственном приличном, но старом костюме. — Я собрал вас, — сказал нотариус, — для оглашения последн

Меня зовут Елена, мне шестьдесят восемь. У меня две дочери. Старшая, Анна, — моя опора. Успешная, замужняя, она живет рядом. И младшая, Мария. Моя боль и моя тайная гордость. Моя святая. Тридцать лет назад, в двадцать лет, моя Маша, моя веселая, взбалмошная девочка, вдруг объявила, что уходит в монастырь. Я была в шоке. Я винила во всем мужа, Виктора. Он был слишком строг с ней, он сломал ее. «Ты загнал ее в эту клетку!» — кричала я ему. Он молчал. Он принял на себя всю мою ярость и просто сказал: «Это ее выбор. Мы должны уважать его». Тридцать лет я жила с этой мыслью. Я ездила к ней раз в год, в этот далекий, глухой скит. Меня выводили к ней на час. Она была в черном, с покрытой головой, тихая, с потухшими глазами. Мы говорили о Боге. Я уезжала с тяжелым сердцем, проклиная мужа, который отнял у меня дочь. Виктора не стало месяц назад. После похорон я разбирала его кабинет. И в его сейфе, о котором я знала, но никогда не открывала, я нашла папку. «Мария». Я открыла ее. И моя жизнь рух

Меня зовут Марина, мне сорок пять. Тридцать лет моей жизни были пропитаны ненавистью. Ненавистью к ней. К Анне. К женщине, которая разрушила мою жизнь. Моя мама, Вера, умерла, когда мне было десять. «Несчастный случай», — сказал отец. А через полгода он привел в дом ее. Анну. Мамину сиделку. Я смотрела на нее, на ее тихую, фальшивую улыбку, и я знала: это она. Она убила маму, чтобы забрать отца. Я превратила ее жизнь в ад. Я кричала на нее, я портила ее вещи, я говорила всем, что она — убийца. Отец молчал. Он просто смотрел на меня с какой-то бесконечной тоской. А она… она терпела. Она молча убирала за мной, готовила мне еду и плакала по ночам в своей комнате. Я наслаждалась ее слезами. Отец умер месяц назад. Он оставил все нам двоим. Пополам. Мне и ей. Я приехала в их дом с юристом, готовая драться за каждый метр. Я хотела уничтожить ее. — Прежде чем мы начнем, — сказала она тихо, и ее голос дрожал. — Я хочу отдать тебе это. Это твое. Она протянула мне старую, запертую на ключ шкатулк

Меня зовут Елена, мне шестьдесят лет. Всю свою жизнь я прожила с одним горем: я была бесплодна. Мы с мужем, Виктором, прошли всех врачей. Вердикт был один: «Необъяснимое бесплодие». Я не могла стать матерью. Это сломало меня. Я превратилась в тихую, увядшую тень. Мой муж был святым. Он не упрекнул меня ни разу. Он держал меня за руку, утешал. «Леночка, мы — семья. И без детей, — говорил он. — Я люблю тебя». Единственным человеком, который, казалось, страдал больше меня, была моя мать. Она была одержима моим здоровьем. Она возила меня по знахаркам, заставляла пить какие-то горькие отвары. «Пей, доченька, — говорила она. — Это „боровая матка“, она поможет». Я пила. Годами. Я верила ей. Мужа не стало три месяца назад. Сердце. Я осталась одна, наедине со своей матерью и со своей пустой жизнью. Разбирая его бумаги, я наткнулась на старую, запертую на ключ банковскую книжку. Я никогда ее не видела. Я нашла ключ в его старом бумажнике. Я пошла в банк. Девушка-оператор долго смотрела в компьют