Не выдумала — пережила | Лариса Гордеева

1 января Марина проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что это просто сон — тот самый тревожный, вязкий, из которого она уже научилась выныривать с тяжёлым сердцем. В таких снах всегда было одно и то же: она куда-то бежит, опаздывает, теряет, ищет и не находит. И всегда рядом — Даша. Маленькая, испуганная, тянущая к ней руки. Но потом она услышала звук снова. Тонкий. Надломленный. Почти неслышный. — Мам… — позвала Даша. Марина резко села. В груди кольнуло, будто сердце споткнулось. Спина ныла, шея затекла — она уснула, свернувшись на диване, не раздеваясь, так и не дойдя до кровати. Плед сполз на пол, в комнате было прохладно. За окном грохотали салюты. Они взрывались слишком ярко, слишком радостно, будто нарочно. Красные, золотые, синие вспышки отражались в стекле, и на мгновение казалось, что мир там — за окном — счастлив, а здесь, в этой комнате, осталась только тишина. Новый год уже наступил. А Марине казалось — ничего не изменилось. Или стало даже хуже. — Иди ко мне, — тих

Лера сидела на краю дивана, не включая свет. Комната была новой — ещё пахла свежей краской и чужими руками строителей. Их первая ночь в статусе мужа и жены прошла без сна, но не от счастья. — Тёма… — она говорила тихо, словно боялась, что их кто-то подслушивает. — Я не поняла. Она правда это сказала? Артём стоял у окна, спиной к ней. Он медленно водил пальцем по стеклу, оставляя мутную полосу. — Да, — наконец ответил он. — Она не шутила. Лера почувствовала, как внутри что-то обрывается. Ещё вчера она была невестой, сегодня — женой, а теперь вдруг оказалась в чьей-то игре, правил которой не знала. — И что теперь? — спросила она. Артём не ответил сразу. Он молчал так долго, что Лере захотелось встать и уйти — куда угодно, лишь бы не слышать продолжения. — Теперь… надо быть осторожными, — сказал он. Это слово — осторожными — прозвучало страшнее любого крика. Когда Артём сказал матери о свадьбе, он ожидал слёз радости. И получил их — с избытком. Валентина Сергеевна ахнула, села, потом вско

Зульфия Ахметовна жила одна уже столько лет, что одиночество перестало быть состоянием — оно стало укладом. Дом на краю посёлка был её миром: узкий коридор, аккуратная кухня, комната с выцветшим ковром на стене. Всё стояло на своих местах, и это было не от любви к порядку, а от необходимости держать жизнь в границах. Она вставала рано, по привычке. Мыла полы через день, даже если никто по ним не ходил. Стирала вручную — стиральная машина была, но Зульфия предпочитала чувствовать ткань пальцами. Так было спокойнее. Её единственный сын Руслан уехал давно. Сначала писал, потом звонил, потом исчез. Она не плакала. Плакать — значит надеяться. А она давно научилась жить без этого. Скрип калитки разрезал тишину днём, когда Зульфия чистила картошку. Звук был резкий, непривычный. Она замерла, нож повис в воздухе. За воротами стоял Руслан. Она узнала его сразу — по осанке, по выражению лица человека, который давно ни у кого ничего не просит. Рядом с ним — тонкая девчонка в дешёвой куртке, с опущ

Лена до сих пор помнила тот запах — мокрого асфальта и прелых листьев у школьного крыльца. Осень только начиналась, и казалось, что впереди ещё целая жизнь, длинная и светлая. Учителей действительно отпустили — половина школы слегла с температурой. — Идите домой, — сказала завуч. — Под честное слово. Дети радостно выбежали во двор. Лена шла рядом с Алисой — своей лучшей подругой, громкой, смелой, всегда уверенной, что знает, как надо жить. — Вот увидишь, — болтала Алиса, — я точно выйду замуж удачно. Чтобы меня любили, чтобы красиво. А ты? Лена пожала плечами. У неё всё уже было: мама, папа, дом. Она не задумывалась о будущем — оно казалось надёжным и неизменным. У дома Алиса вдруг остановилась. — Лен… — она прищурилась и ткнула пальцем вверх. — А кто это у вас на балконе? Лена подняла голову — и внутри что-то оборвалось. На их балконе стояла женщина. В мамином халате. Чужая. Она курила, опершись на перила, и смотрела вниз спокойно, уверенно — как смотрят те, кто чувствует себя на св

Анна просыпалась ещё до рассвета. Дом дышал холодом, скрипел, будто жаловался на жизнь вместе с ней. Она осторожно вставала, чтобы не разбудить Марию Семёновну, и первым делом шла к печи. Сергей говорил, что женщина должна вставать раньше солнца — «иначе какой ты хозяйке». Анна верила. Или делала вид, что верит. Дом стоял на краю деревни — туда редко доходили гости, а чужие машины вообще не заезжали. Когда Анна выходила за водой, она видела только поле, серое небо и свои следы на земле. И думала: Вот и вся моя жизнь — туда и обратно. Мария Семёновна сидела под навесом почти целыми днями. Иногда Анне казалось, что свекровь специально выбирает это место — как будто сторожит дом, чтобы он не развалился раньше времени. Анна заботилась о ней искренне. Не потому, что так было принято, а потому что больше заботиться было не о ком. — Мам, холодно сегодня, — говорила она, укрывая старуху. — Потерпим, — отвечала та и отводила взгляд. Иногда Анне казалось, что Мария Семёновна хочет что-то сказ

СТАБИЛЬНОЕ СЧАСТЬЕ, КОТОРОЕ КАЗАЛОСЬ НАСТОЯЩИМ Алексей никогда не считал себя особенным. Он просто жил так, как его учили: работать, не юлить, держать слово и отвечать за тех, кого привёл в свою жизнь. К тридцати шести у него было всё, что он сам называл «нормальной мужской базой»: небольшая, но крепко стоящая на ногах мастерская, квартира с расчётом на будущее, машина без понтов и семья, которую он считал своей главной удачей. Марина вошла в его жизнь тихо — и так же тихо в ней укоренилась. Без истерик, без бурь. Он любил в ней это спокойствие. Любил её уверенность, что «всё будет нормально», её умение уладить быт, создать дом. Десять лет брака казались ему доказательством: он выбрал правильно. — Ты у нас редкий, Алёша, — часто говорила тёща, Ирина Павловна. — Не мужик — находка. Он смущался, отшучивался, но внутри соглашался. ВОЗВРАЩЕНИЕ МАРИНЫ В МИР Когда Марина заговорила о работе, Алексей сначала не понял, почему его это задело. Слова были правильные. Аргументы — логичные. — Я н

Дом, где ждут не мужа Вера стояла у двери уже больше часа. Не потому что надеялась — потому что знала: он придёт. Всегда приходил. Поздно, шатаясь, с пустым взглядом и запахом, который не выветривался даже из памяти. В руках у неё была старая деревянная скалка — тяжёлая, потемневшая от времени. Не оружие. Скорее опора. Как будто, если держать её крепче, можно удержать и себя. В доме было тихо. Слишком тихо. Поздняя осень в посёлке — это когда темнеет рано, а сырость будто забирается под кожу. Печь давно остыла, чайник выкипел, стрелки часов застряли на половине одиннадцатого. — Мам, ты опять его ждёшь? — из комнаты раздался голос Лиды. Дочь стояла, прислонившись к косяку. Высокая, угловатая, с жёстким взглядом, который появился у неё слишком рано. В свои девятнадцать Лида смотрела на мир так, будто уже всё про него поняла — и ничего хорошего там не увидела. — Иди спать, — тихо сказала Вера. — Ага. Чтобы потом опять слушать, как он мебель двигает? Лида усмехнулась. Без злости. С уста

Обычный вечер Сергей поднялся на свой этаж уже затемно. Осень в посёлке была тягучей, сырой, с запахом мокрой листвы и железа. Смена выдалась тяжёлая — руки ныли, в пояснице тянуло, хотелось только горячего чая и тишины. Он остановился у двери ещё до того, как вставил ключ. Запах. Гарь. Сергей нахмурился, втянул воздух глубже. — Только бы не Лена… — пробормотал он себе под нос. В прошлый раз она тоже «задумалась», а он потом полвечера отмывал кастрюлю и шутил, что так и до пожара недалеко. Дверь открылась. Кухня была залита серым сумраком. Окно распахнуто, холодный воздух гулял по комнате. На плите — сковорода, почерневшая до состояния угля. Лена сидела за столом. Не плакала. Не суетилась. Просто сидела, глядя в одну точку. — Ты что, совсем про всё забыла? — спросил Сергей мягко, без раздражения. Она медленно подняла глаза. — Наверное. Он ждал улыбки. Привычного: «Прости, Серёж, я сейчас всё исправлю». Но улыбки не было. Сергей молча снял куртку, засучил рукава. Выключил плиту, отнёс

Утро, которое ничем не предвещало беды В субботнее утро Ирина проснулась раньше обычного. Не потому, что нужно было куда-то торопиться — наоборот, она давно уже не торопилась. Когда сын вырос, а работа перестала съедать вечера, жизнь стала ровной, как московская многоэтажка — не покосится, но и не удивит. Она выходит на кухню, включает чайник, смотрит на ещё темную улицу. До будильника мужа — сорок минут. До пробуждения сына — час. Она делает себе бутерброд, хотя есть не хочется. Скорее — привычка. Слышит, как в коридоре щёлкает дверь ванной, как шуршит одежда. Олег уже собирается — рано, слишком рано для субботы. Когда он выходит из ванной, Ирина внимательно смотрит на него: джинсы, рубашка, аккуратно уложенные волосы. Не для гаража, не для дачи, не для магазина. Не его субботний стиль. — Ты куда? — спрашивает спокойно, не давить, лишь узнать. — Да там… — он машет рукой. — Надо съездить. Часок. Вернусь. Он пытается проскочить взглядом мимо неё — не получается. Ирина знает его давн