Яна Соколова

— Аннушка, если ты мне не поможешь, я на тебя обижусь. Я зажмурилась. За спиной кашлянул Денис — сидел на диване, делал вид что читает. Но слышал каждое слово. — Мам, я говорила ещё в феврале. У нас отпуск. Билеты куплены. Послезавтра уезжаем. — Какой отпуск? Мне нужна помощь! Заказы на Восьмое марта! Ты хочешь чтобы я людей подвела? Тамара Ивановна повысила голос. Я посмотрела на мужа. Он покачал головой. Сколько раз мы отменяли планы — я сбилась со счёта. — Нет, мам. Не можем. — Не можете или не хотите? Другие дети матерям помогают! Если клиенты откажутся, я без денег останусь! Внутри всё сжалось. Привычный ком в горле. Я выросла с ним. После смерти отца мама часто повторяла: "Нам больше не на кого рассчитывать". Мне было восемь. Я понимала. — Так нельзя. Мы не обязаны жертвовать планами каждый раз. — А я никто? Вон Зойка про свою дочку рассказывала — та ей во всём помогает! Денис поднялся. Молча сжал моё плечо. Это был жест поддержки и усталости одновременно. Мы уже дважды за год го

— Девушка, смотреть надо! Я даже не обернулась. Какая-то женщина застряла на эскалаторе — пусть стоит. Пакеты врезались в бедро, новые босоножки натёрли щиколотку, а такси отменили уже второй раз. Пятница вечер. Прекрасно. Рухнула на скамейку у выхода, стянула с ноги эту дурацкую обувь. Двести пятьдесят евро. Кожа мягкая, ремешок тонкий, каблук десять сантиметров. Егор бы сказал: "Зачем?" Поэтому я ему и не говорила про торговый центр. Телефон завибрировал. "Света, ты где? Приготовил пасту". Скривилась. Паста. В его однокомнатной квартире с мебелью из ИКЕА, где обои серые и шторы серые. Год назад казалось уютом. Сейчас — тюрьмой. Мама твердила: "Светлана, очнись. Хороший парень, любит, заботится". Заботится. Будто я инвалид. Мне двадцать шесть, я хочу жить, а не сидеть в болоте его стабильности. Работаю в магазине косметики третий год. Стою за прилавком, улыбаюсь. Женщины приходят — в мехах, с сумками за тысячу евро, покупают крем за сто пятьдесят и не моргнут. Я упаковываю, благодарю,

— Вернёшься к семи? Марк застёгивал рубашку, не оборачиваясь. — Постараюсь. Если Ксения Львовна не задержит. — Ксения Львовна, — повторила Алла. — Она всем так часто звонит или только тебе? Он замер. — Алла, мы договаривались. — Хорошего дня. Дверь закрылась. Алла подошла к окну, проводила взглядом. Достала телефон. Среда. Обед в час. Она попросила отгул неделю назад — к врачу, сказала. Врач ей и правда не помешал бы. Только другой. Три года назад на дне рождения у общих друзей она поклялась: больше никогда. Егор научил её читать знаки. Задержки. Новый парфюм. Командировки. Потом — сообщение от незнакомого номера с фотографиями. Два года она вкладывала всё, а он встречался с коллегой. «Просто так получилось», — сказал он. Как погода. С Марком началось иначе. Внимательный, терпеливый, смешной. Через год предложил съехаться. — Давай без штампа. Накопим на своё, встанем на ноги. Она согласилась. Сняли однушку, обставили мебелью из ИКЕА, повесили фотографии. Жизнь налаживалась. Но страх н

— Добрый день, курьер беспокоит. Вчера оплата не прошла. Инна посмотрела на экран домофона. Паренёк лет двадцати жался к стене, прижимая огромный терморюкзак. — Вы ошиблись. Я ничего не заказывала. — Но вот чек, — он ткнул бумажкой в камеру. — Фрунзе восемь, квартира семнадцать. Я сам привозил вчера. Мужчина расплачивался, платёж завис. Инна открыла дверь. Взяла мятую квитанцию из рук курьера. «Ошибка 55. Неверный ПИН-код». Ресторан «Якитория», две персоны, вчера восемь вечера. 3200 рублей. — Может, с кем-то поговорить? — парень нервничал. — Снимут с зарплаты, если не решу. — Сколько там? — Три двести. Инна достала карту. — Сейчас оплачу. Курьер молча пробил платёж и исчез. Инна закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене. Засмеялась. Смех шёл откуда-то из живота, нарастал, превращался в хрип. Она сползла прямо на пол, обхватив колени. Смеялась до слёз, до боли в рёбрах. Потом вытерла лицо рукавом халата и набрала Владимира. — Влад, до скольких сегодня на объекте? — До семи. Если начал

— Его перевести тебе на карту или наличкой? Егор замер у приоткрытой двери спальни. Голос Виктории звучал весело, почти беззаботно. — Слушай, Лер, ну год максимум потерплю эту старуху. Егорка уже согласился продавать. Главное — не дать ему передумать. Телефон выскользнул из рук, упал на ковёр. — Ты чего там застыл? — Виктория распахнула дверь. — Подслушиваешь? — С кем говорила? — С подругой. Тебя не касается. Егор поднял телефон. Экран треснул по диагонали. Три месяца назад Виктория сказала: — Егор, я беременна. Твоя мать меня в дом пустит или как? Он тогда обрадовался. Двадцать шесть лет, стабильная работа инженером, зарплата 45 тысяч. Самое время заводить семью. Нина Павловна встретила новость спокойно: — Приводи знакомиться. Виктория пришла в субботу. Села на диван, оглядела стены: — А чего так старомодно всё? Вы когда ремонт делали, в прошлом веке? — В восемьдесят седьмом, — ответила Нина. — Отец сам клеил обои. — Жуть какая. Егор, ты где будешь жить, в музее? Нина налила чай. Пос

— Мам, я сегодня бабку Тамару видел. Максим бросил рюкзак в прихожей. Ольга замерла с половником над кастрюлей. — И о чём говорили? — Сказала, что умирает. Хотела просто увидеться. Ольга медленно опустила половник. Со свекровью она не виделась шестнадцать лет. С того дня, когда Тамара Петровна назвала её воровкой. — Как выглядит? — Нормально. Говорит — рак, три месяца дали. — Отцу скажи. Ольга отвернулась к плите. Максиму было семнадцать, последний школьный год. Высокий, похожий на отца, только взгляд другой — прямой. Она помнила тот звонок. Виктор включил громкую связь, она кормила младенца Максима. — Сынок, после вашего ухода не могу найти шкатулку! Там деньги, украшения! — Мама, ты что?! — После вас никого не было! — Тогда иди в полицию! — Ты прекрасно знаешь, что я этого не сделаю! Не знаю кто — ты или Олька! Виктор швырнул трубку в стену. — Не переживай, — Ольга попыталась его обнять. — Найдёт, извинится. — Всё. Этого человека для меня больше не существует. Тамара так и не позвон

— Оба мальчика не от Кирилла. Вера обернулась от плиты. Нина Павловна стояла в дверях кухни с папкой в руках. — Что вы сказали? — Я сделала ДНК-тест. Результаты здесь. Свекровь положила папку на стол. Вера вытерла руки о полотенце, подошла ближе. — Зачем вам понадобилось делать тесты? — Хотела подарок сделать к вашей годовщине. Генеалогическое древо с профилями ДНК. Заказала в лаборатории. Взяла твои волосы из расчёски, у мальчиков мазки во время болезни, у Кирилла прядь в парикмахерской. Нина Павловна открыла папку. Графики, цифры, печати. — Может, ошибка? — Перепроверила в другой клинике. Свекровь достала вторую папку. — Результат тот же. Дети родственники между собой и тебе. Но к Кириллу отношения не имеют. Вера села на стул. Семь лет она жила спокойно. Дом в хорошем районе, частная школа для Дениса, садик для Егора. Всё это обеспечивал Кирилл. Точнее, его мать. Нина Павловна владела сетью аптек. Зарабатывала хорошо. Единственного сына обожала. Вера работала провизором в одной из э

— Алина Петровна, вам плохо? Я смотрела на врача и не могла ответить. В руках дрожал листок с результатами Владислава. Инфаркт. Обширный. — Ваш муж скончался во сне. Он не мучился. Не мучился. Я кивнула. Встала. Взяла сумку. На улице был октябрь 2023-го. Я стояла у больницы и не понимала, что чувствую. Владислав мёртв. Сорок семь лет брака закончились. А я думала о Максиме. Максиме, которого бросила в июне девяносто шестого. Дома было тихо. Двухкомнатная квартира на Ленинском выглядела чужой. Я прошла на кухню, села за стол. Открыла ящик с документами. Под свидетельством о браке лежала старая записная книжка матери. Листала медленно. Вот телефон поликлиники. Вот соседка из коммуналки. Вот он. «Максим Ковалёв, работа». Семь цифр с кодом нашего города. Я смотрела на запись и вспоминала. Весна девяносто пятого. Мать лежала на продавленном диване в комнате коммуналки. Пахло лекарствами. Она дышала тяжело, хрипло. — Верни мне обещание, Алиночка. Я сидела рядом, держала её холодную руку. —

— Алён, ты чего здесь стоишь? Она обернулась. Галина Сергеевна, мать Игоря, смотрела испуганно. — На платье посмотреть хотела. — Ты же не... ничего такого? — голос дрожал. — Алёночка, не надо портить, пожалуйста. Алёна подняла с земли мешок. Тяжёлый, вонючий. Навоз, который она тащила сюда с утра. — Не волнуйтесь. Развернулась и пошла прочь. Быстро. Почти бежала. Села на остановке, хотя автобусов в это время уже не ходило. Три дня назад Игорь приходил. Стоял у калитки, улыбался той белозубой улыбкой. — Чего опять явился? — мать Вера Николаевна даже с крыльца не спустилась. — Жениться надумал, а все к моей дочке хвост вертишь? — Да ладно вам, Вера Николаевна, зашел поболтать. — Отстань от девчонки. Иначе сама с твоей невестой поговорю. Игорь тогда быстро ушёл. А Алёна стояла в теплице, вытирала лицо грязной ладонью. Мать подошла, села на скамейку. — Нашла из-за кого убиваться. Бегает по бабам, пьёт с корешами до утра. Мужики не меняются, Алёночка. Сколько им сказок ни рассказывай. — Я

— Галина Павловна сейчас освободится. Ольга кивнула секретарю и присела на стул в коридоре. Телефон показывал 13:47. Вернуться на работу она уже не успеет — обеденный перерыв давно закончился. Дверь кабинета открылась. — Проходите. Галина Павловна сидела за столом, заполняя какие-то ведомости. Подняла глаза, сняла очки. — Слушаю вас. — Я мама Веры Крыловой. Хотела узнать про отчётный концерт. Дочь занимается полтора года, но её снова не включили в программу. — Ваша девочка не подходит. Физически. Ольга замерла. — То есть? — У ребёнка лишний вес и плохая растяжка. При упражнениях она единственная плачет. Это показатель отсутствия данных. Я работаю двадцать три года. Знаю, кого учить, а кого — нет. Ольга почувствовала, как горят щёки. Она приехала сюда в обед, проглотив бутерброд в машине на парковке. Вера вчера снова спрашивала: "Мам, ну может, в этот раз возьмут?" Глаза полные надежды. — Но это же обычная детская секция. — Заслуженный тренер не может работать спустя рукава. В каждой г