МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Когда судью Ларину втолкнули в нашу камеру с разбитым лицом и в рваной робе, я сначала даже не узнала её. Только когда она подняла голову и наши взгляды встретились, в памяти всплыл тот февральский день пятилетней давности. Я снова услышала её монотонный голос, зачитывающий мне приговор. Она даже не смотрела на меня тогда, просто перечисляла статьи и сроки. Десять лет колонии строгого режима за случайность, которую я не начинала, и за исход, которого не планировала. Она слушала прокурора, что-то записывала в блокнот, но я была для неё не человеком, а очередным делом в годовой статистике. Я кричала ей тогда, что свидетели лгут, что меня подставили, но она лишь сухо стучала молотком по столу. А теперь она стояла передо мной — беспомощная и напуганная. В её глазах был тот же ледяной ужас, который сковал меня пять лет назад. Только я знала то, чего не знала она: в этой камере её ждёт не просто заключение, а настоящая расправа. Остальные девять женщин помнили её так же хорошо, как и я. Они

Когда в тюремную камеру вошла новенькая в дорогом, но уже помятом бежевом пальто и с размазанной по лицу тушью, я сначала даже не повернула голову. Таких здесь было много. Плачущих, растерянных, пахнущих дорогими духами, которые ещё не успел перебить запах тюремной хлорки. Но когда она подняла руку, чтобы вытереть слезы, свет из зарешеченного окна упал на её пальцы. На безымянном пальце правой руки блеснуло золотое кольцо. Массивное, старинное, с крупным квадратным изумрудом. Я замерла. Это было кольцо моей бабушки. То самое, фамильное, которое мой муж Игорь забрал у меня за три дня до моего ареста. Сказал, что камень шатается, нужно отнести ювелиру. Женщина сидела на нижней наре, вздрагивая плечами, и не знала, что напротив неё сидит та, чью жизнь она разрушила два года назад. Она не знала, что мужчина, который подарил ей это кольцо, поступил с ней точно так же, как когда-то со мной. И она даже не догадывалась, что через сто двадцать дней мы обе выйдем отсюда, чтобы забрать у него вс

В день моего освобождения я успела сделать только одно. Я незаметно зашила в подкладку своей старой куртки маленький листок бумаги. На нём были записаны имена. Те самые, которые я повторяла про себя все семь лет, глядя в серый потолок барака. Адвокат Соловьёв. Человек с вкрадчивым, бархатным голосом, который убедил меня, что тюрьма — это не конец света, а временная неприятность. Владимир Крестовский. Влиятельный бизнесмен, который пообещал оплатить спасение моей мамы в обмен на свободу своей дочери. Следователь Марков. Тот самый, который слишком быстро закрыл дело, не задавая лишних вопросов и не ища свидетелей. И сама Алиса Крестовская. Девушка, которая сидела за рулём того белого внедорожника. Девушка, которая закрывала лицо руками и рыдала, пока я диктовала полицейским ложные показания. Я не знала тогда, что этот спрятанный список станет моим единственным оберегом. Я выходила за ворота с надеждой. Я думала, что самое страшное позади. Что меня ждет обещанная награда, новая жизнь и,

Когда хозяин дома открыл мне дверь и равнодушно окинул взглядом, не узнав в седой сгорбленной женщине свою жену, я поняла, что пятнадцать лет лагерей действительно стерли меня с лица земли. Андрей нанял меня домработницей в тот самый особняк, который мы когда-то строили вместе, мечтая о счастливой старости. Я молча кивнула, когда он объяснял обязанности, и не дрогнула, когда его новая жена Алина небрежно бросила мне грязную посуду, даже не взглянув в мою сторону. Но когда я увидела синяки на руках своего четырнадцатилетнего сына Дениса, когда услышала, как он шёпотом называет мачеху монстром, я поняла: пора вспомнить всё, чему меня научили за решёткой. Через сто двадцать дней эта женщина сбежит из моего дома сама, умоляя никогда не возвращаться. Когда тяжёлые железные ворота колонии закрылись за моей спиной в холодное октябрьское утро, я почувствовала не радость, а ледяной страх. Пятнадцать лет я прожила за этими стенами. Пятнадцать лет каждый мой день был расписан по минутам. И вот т

Когда надзирательница Громова стояла у моей камеры и рассказывала напарнице, как они вчетвером избавились от заключенной Мельниковой и списали всё на несчастный случай, я успела сделать только одно — запомнить все имена и даты, которые прозвучали вслух. Они думали, что я немая от рождения. Пять лет я хранила молчание. Пять лет они обсуждали при мне свои темные дела, подделку документов и незаконные схемы. Они не стеснялись меня, ведь «немая» не может дать показания, не может донести, не может предать. Я была для них просто тенью, частью интерьера. Они не знали, что каждую ночь, укрывшись одеялом с головой, я записывала каждое услышанное слово в школьную тетрадь. Они не знали, что через сто двадцать дней, на решающем заседании комиссии, я заговорю впервые за пять лет. И что эта тетрадь с девяноста тремя страницами их тайн уже находится у моего адвоката и ждёт своего часа. Всё началось с того дня, когда я очнулась в палате лазарета. Первое, что я почувствовала — это тяжелая, глухая тиши

В день моего ареста я успела сделать только одно — спрятать в старой коробке из-под обуви на антресоли видеокассету с записью с камеры наблюдения с соседнего дома. На ней было видно всё. Как мой шестнадцатилетний сын Денис убегает от троих взрослых мужчин, которые гонятся за ним. Как он спотыкается во дворе, падает. Как один из них замахивается на него, и как Денис, защищаясь, толкает нападавшего так неудачно, что тот падает затылком на бетонный бордюр. Следователь Крылов знал про эту запись. Я видела это по его глазам, когда он допрашивал меня на кухне. Он предложил сделку: либо садится несовершеннолетний сын и ломает себе всю жизнь, либо я беру вину на себя. «Получишь года три условно за причинение гибели по неосторожности, — говорил он. — Ты женщина, мать-одиночка, тебе много не дадут». Я выбрала второе. Только «условно» почему-то превратилось в реальный срок, когда дело дошло до суда. Я помню каждую секунду той проклятой ночи с двадцать третьего на двадцать четвёртое августа две т

В тот самый момент, когда следователь положил на стол справку с моей поддельной подписью врача, я успела сделать только одно — посмотреть на фотографию Кати на экране телефона, который я сжимала в кармане. Моя семилетняя дочь. С лысой головой после химии, но улыбающаяся из больничной палаты. Они думали, что я испугаюсь тюрьмы. Что я сдам того врача, который согласился закрыть глаза на правила ради спасения ребенка. Они думали, что я сломаюсь. Они не знали одного. Я уже запомнила номер банковского счёта чиновницы Лариковой из соцзащиты. Той самой, которая строит третью дачу на взятки, пока отказывает умирающим детям в квотах. И я знала, что даже из колонии найду способ разрушить её жизнь так же, как она разрушила жизни сотен семей. Всё началось в тот день, когда чиновница в соцзащите сказала мне, что квот на лечение нет и моя дочь «не попадает под критерии». В тот момент я не думала о том, что буду подделывать документы. Я думала лишь о том, что Кате осталось жить три месяца без операц

Перед тем как меня увезли в колонию, я успела сделать только одно — спрятать в камере хранения на вокзале маленькую флешку. На ней была запись с камеры видеонаблюдения. На кадрах чётко видно, как Анна Сергеевна прячет своё «украденное» кольцо в сейф за несколько часов до того, как вызвала полицию. Я выкупила эту запись у охранника подъезда за три тысячи рублей — все деньги, что у меня были — в ночь перед арестом, когда поняла, что меня подставляют. Квитанцию от ячейки я проглотила прямо в полицейском участке. Восемь лет я помнила номер ячейки наизусть, повторяла его каждую ночь как молитву: тринадцать, ноль, семь. И ждала момента, когда смогу нанести ответный удар. Я проработала у Анны Сергеевны Волковой ровно три года. Каждый вторник и пятницу я приходила к ней в квартиру на Остоженке, поднималась на пятый этаж и терпеливо ждала у двери с золотой табличкой. Анна Сергеевна никогда не спешила открывать. Она любила показать, кто здесь хозяйка, а кто — прислуга, которая должна быть благо

Когда я увидела его лицо на экране старого пузатого телевизора в комнате отдыха, время для меня остановилось. Вокруг шумели женщины в серых робах, пахло сыростью, но я оглохла. Я смотрела только на него. Андрей. Мой муж. Тот самый, за гибель которого я отсидела восемь лет. Тот, с кем я мысленно попрощалась навсегда, прежде чем на меня надели наручники. Он стоял на фоне пальм и бирюзового моря в Анталии, держал за руку красивую беременную блондинку и улыбался в камеру репортёра той самой улыбкой, которой когда-то клялся мне в любви. В этот момент я успела сделать только одно — выхватить спрятанный смартфон и сфотографировать экран. Они думали, что заключение сломало меня. Что я смирилась с клеймом преступницы. Они не знали, что этот размытый снимок станет моим топливом. Через сто двадцать три дня меня выпустили. Я не поехала домой. Я купила билет в один конец. Я найду его. Я докажу, что он жив. Что он инсценировал свою гибель, чтобы сбежать от долгов, и швырнул мою жизнь в топку своего

Мне часто снится этот сон. Люди прокурора вышибают дверь моей квартиры в три часа ночи. Я успеваю сделать только одно — схватить телефон и выпрыгнуть в окно на пожарную лестницу. В памяти телефона — номер того парня. Того самого, что снимал на камеру, как его друг, сын областного прокурора, специально прыгал мне под колёса, хохоча. Десять цифр. Я повторяю их про себя, пока бегу по тёмным дворам босиком, слыша крики за спиной. Они думают, что я сломаюсь. Что подпишу признание и закрою дело. Они не знают, что этот номер я выучила наизусть. И что я готова на всё, чтобы позвонить по нему. Но в реальности, чтобы это случилось, мне пришлось пройти через двести тридцать семь дней ада. Эта история началась солнечным июньским вечером. Я ехала по проспекту Ленина. Скорость — ровно сорок километров в час. Я помню это совершенно точно: только что проехала пост ДПС и по привычке глянула на спидометр. Светофор горел ярким зелёным. Пешеходный переход был пустой. Абсолютно. Окна машины открыты, радио