Света Никитина

Большой зал. Слайды. Микрофоны. Уверенные голоса. — Современные подходы. — Последние исследования. — Доказательная база. Врачи говорили быстро. Точно. Без эмоций. Аудитория кивала. Записывала. Фотографировала слайды. Обычная конференция. Пока в зале не поднялась рука. Она говорила тихо. Неуверенно. С явным волнением. — Простите… можно вопрос? Я мама ребёнка с аутизмом. Микрофон ей дали не сразу. Как будто надеялись, что она передумает. Не про методики. Не про проценты. Она спросила иначе: — А вы когда-нибудь спрашивали у самих детей, что им на самом деле больно? Пауза. Кто-то кашлянул. Кто-то опустил глаза. — Вы говорите про коррекцию поведения. — Про адаптацию. — Про «норму». А мой сын плачет не потому, что он «необучаем». Он плачет, потому что ему слишком громко, слишком ярко и слишком страшно. Она замолчала. Потом добавила: — Вы лечите симптомы. А кто-нибудь вообще слушает? Слайды всё ещё светились. Графики всё ещё были на экране. Но воздух изменился. Потому что это был не научный

(После этого опухоль начала уменьшаться — параллельно с терапией) Химиотерапия — по схеме. Препараты — современные. Дозировки — выверенные. А тело… как будто сопротивлялось. Опухоль не росла стремительно. Но и не уменьшалась. Ответ был вялым. Пограничным. Неубедительным. — Мы делаем всё правильно, — говорили врачи. — Но организм словно не включается. Не спорила. Соблюдала назначения. Не жаловалась. — Я справлюсь, — повторяла она. — Я сильная. Слишком сильная. Слишком спокойная. Именно это и насторожило психотерапевта, которого подключили как поддержку. — А вы злитесь? — спросил он. Она удивилась. — На кого? — Зачем? — На болезнь. На жизнь. На то, что с вами происходит. Она покачала головой. — Я не имею права злиться. Нужно быть благодарной, что вообще лечат. Фраза прозвучала слишком автоматически. Они говорили о разном. О работе. О семье. О том, как она «всегда старалась». И вдруг — почти между делом — она сказала: — Меня в детстве часто одёргивали. — Говорили: «Не злись. Хорошие дево

Каждый раз — одно и то же. За день до свидания. Или утром в тот же день. Неважно. Поднималась температура. Крутило живот. Ломило горло. Слабость такая, что хотелось лечь и никуда не идти. — Опять не вовремя, — думала она. — Наверное, простыла. — Наверное, стресс. Она отменяла встречи. Извинялась. Оставалась дома. И чувствовала странное облегчение. Она не боялась мужчин. Не считала себя закомплексованной. Да и свидания были нормальными. Хорошие люди. Вежливые. Интересные. Но как только дело шло к реальной встрече, тело включало сигнал тревоги. Не паника. Не страх. Болезнь. Самая социально приемлемая причина «не идти». Анализы — в норме. Иммунитет — ок. Хронических диагнозов — нет. — Вы просто чувствительная. — У вас психосоматика. — Перед свиданиями все нервничают. Но это не объясняло, почему нервы били именно по телу. На сессии психолог вдруг спросил: — А что для тебя значит быть желанной? Она хотела ответить легко. Про флирт. Про внимание. Но внутри что-то сжалось. — Стыдно, — вырвал

Обычное утро. Кухня. Чайник. Полусон. — Сер… — она запнулась. — Серёжа… — договорила уже мужу. Он улыбнулся. — Ты чего? Она тоже улыбнулась. — Ой, показалось. Не обращай внимания. Секунда неловкости. И всё. Тема закрыта. Так всем показалось. Отца звали Сергей. Жёсткий. Молчаливый. Всегда прав. Тот, рядом с кем она всю жизнь старалась быть удобной. Хорошей. Не мешающей. Имя, которое она давно не произносила вслух. И уж точно — не в постели, не на кухне, не рядом с мужем. Заботливый. Спокойный. Надёжный. Тот, с кем «правильно». С кем не страшно. С кем «пора». Она часто ловила себя на фразе: Он хороший. Не любимый. Не желанный. А именно — хороший. И каждый раз гнала эту мысль прочь. Сначала — странное давление в груди. Как будто кто-то положил ладонь. И не убирает. Потом — боль. Не резкая. Но настойчивая. — Наверное, сердце… — подумала она. И испугалась. Кардиолог. ЭКГ. Анализы. — Всё в норме. — С сердцем всё хорошо. Слишком хорошо, чтобы так болело. Боль возвращалась. Особенно вечером.

За три дня до свадьбы. Не за месяц. Не за полгода. А именно тогда, когда уже нельзя «передумать». Платье готово. Гости приглашены. Мама плачет от счастья. Жених волнуется. А она — молчит. Не потому что не хочет говорить. А потому что не может. ЛОР осмотрел связки. Чисто. Невролог развёл руками. В анализах — норма. — Стресс, — сказали врачи. — Перед свадьбой у всех бывает. Назначили покой. Тёплое. Молчание. Но голос не возвращался. А ощущение, что тело предало. — Я же не против свадьбы… — Наверное… — Все же ждут. Слова — в голове. Звук — не выходит. Он не стал говорить про детство. Не стал искать травмы. Не стал «успокаивать». Он просто спросил: — А ты вообще хочешь туда идти? Пауза. Длинная. Слишком длинная для «да». Слёзы пошли первыми. Потом дрожь. Потом — тишина. Не истерика. Не паника. Признание. — Я не знаю… — Я не хочу этой жизни. — Я не хочу быть такой женой. И в этот момент что-то отпустило. Она кашлянула. Потом сказала слово. Потом — фразу. Голос был хриплый. Но он был. Тело

Очередь была обычной. Утро. Кофейня. Люди ещё не проснулись, но уже раздражены. Кто-то уткнулся в телефон. Кто-то смотрел в пол. Кто-то мысленно опаздывал. И всё шло по привычному сценарию, пока не случилась одна мелочь. Перед кассой стояла женщина. Обычная. Без показного стиля. Ничего особенного. Когда бариста озвучил сумму, она не стала сразу платить. Она подняла глаза. И сказала: — Подождите, пожалуйста. Я сейчас выберу. Всего одна фраза. Ни хамства. Ни претензий. Ни задержки больше пары секунд. Но очередь вскипела. Вздохи. Перекаты глаз. Тяжёлые паузы. — Ну давайте быстрее. — Все же спешат. — Что тут выбирать? Люди напряглись телом. Как будто у них отняли право на контроль. Им было не важно, сколько стоит кофе. Им было важно, что кто-то нарушил темп. Тишина. Кто-то улыбнулся. Кто-то сделал шаг назад, давая ей пространство. Один мужчина даже сказал: — Ничего страшного. Выбирайте спокойно. И в этот момент очередь разделилась окончательно. И не про воспитание. И не про культуру. Эт

Самый странный вопрос психолога — Ты готова не рассказывать? Обычно всё начинается наоборот. Говори. Вспоминай. Объясняй. Разматывай. Плачь. Снова и снова. А здесь — тишина. — Тебе не обязательно говорить это словами. — Тело и так знает. И в этот момент у многих впервые появляется надежда. Потому что есть вещи, которые слишком больно называть. Почему разговоры иногда не лечат Разговор работает с осознаванием. Но травма живёт глубже. Она не в истории. Не в смысле. Не в формулировке. Она в нервной системе. Там, где: • учащается пульс • сжимается грудь • перехватывает дыхание • тело реагирует раньше мысли Ты можешь понимать всё. Но продолжать страдать. EMDR не спрашивает «почему» EMDR не копается в логике. Он работает с тем, как мозг хранит опыт. Травма — это не событие. Это непереработанная информация, застрявшая в режиме «опасность». Мозг не закончил процесс. Что происходит на сессии Внешне — почти ничего. Ты сидишь. Следишь глазами за движением. Влево. Вправо. Или чувствуешь попереме

Это выглядело слишком просто, чтобы быть правдой Никаких разговоров о детстве часами. Никаких «давайте проживём это ещё раз». Никаких советов, как «отпустить». Она просто сидела в кресле. Ровная спина. Ноги на полу. И следила глазами за движением руки психолога. Влево. Вправо. Медленно. Ровно. — Скажи, что ты чувствуешь прямо сейчас? — Ничего… странно. Раньше здесь сразу накрывало. 11 лет одно и то же Один и тот же эпизод. Один и тот же ком в горле. Одни и те же слёзы. Она могла не думать о нём месяцами. Но стоило чему-то напомнить — и тело реагировало быстрее головы. Дрожь. Сжатая челюсть. Слёзы, которые невозможно остановить. — Я всё понимаю умом, — говорила она раньше. — Но тело не слушается. И вот здесь было ключевое. Почему разговоры не работали Потому что травма живёт не в словах. Она живёт в нервной системе. Там, где нет логики. Там, где нет «надо понять». Там, где есть только реакция: опасно или безопасно. Мозг когда-то решил: это угроза. И зафиксировал. Что происходит, когда

(Вот что происходит, когда стиль становится голосом) Эксперимент, который никто не понял сразу Сначала это выглядело странно. Даже вызывающе. Каждый день. То же платье. Тот же силуэт. Та же длина, тот же цвет. День первый — ноль реакции. День пятый — любопытные взгляды. День десятый — неловкие паузы. День двадцатый — уважительная тишина. На двадцать седьмой день никто больше не спрашивал: — У тебя что, других платьев нет? Спрашивали другое: — Ты всегда такая уверенная? Когда одежда перестаёт быть просьбой Большинство людей используют одежду как запрос. Посмотри на меня. Оцени меня. Прими меня. Логотипы. Тренды. Смена образов. Каждый день — новая попытка понравиться. Она сделала наоборот. Она убрала выбор. И вместе с ним исчезла суета. Одно платье = одно сообщение Это было не «мне нечего надеть». Это было: «Я уже решила, кто я». Силуэт стал рамкой. Цвет — подписью. Повтор — манифестом. Люди считывают не бренды. Они считывают последовательность. Почему сначала становится некомфортно окр

Когда от женщины ждут истерики Измена, как правило, запускает один и тот же сценарий. Слёзы. Вопросы. Разборы. — Почему? — Что я сделала не так? — Давай поговорим… Общество почти требует этого. Женщина должна страдать. Должна бороться. Должна доказывать, что она лучше той другой. Но она сделала иначе. Она не ушла. И не простила Самое странное — она не хлопнула дверью. И не сказала: «Я всё поняла, прощаю». Она просто перестала быть удобной. Без скандалов. Без демонстраций. Без попыток вернуть прежнюю близость. Она осталась. Но убрала роль. Когда маска падает Она больше не: • сглаживала углы • не смеялась там, где больно • не делала вид, что всё нормально • не спасала его от неловкости Она стала… собой. Спокойной. Собранной. Чёткой. И вдруг выяснилось, что он никогда её такой не видел. Мужчины боятся не сильных женщин И не независимых. И даже не холодных. Они боятся женщин, которым не нужно быть удобными, чтобы существовать. Когда исчезает: — подстройка — ожидание одобрения — страх пот