Художественные рассказы Ники Вербинской

Запах в подъезде родительского дома всегда был особенным, ни с чем не спутываемым, словно здесь, между вторым и третьим этажом, время застыло в густом желе из пыли и воспоминаний. Матвей вдохнул этот тяжелый, настоянный на десятилетиях дух жареного лука и сырой штукатурки, привычно поморщился, чувствуя, как внутри медленно разжимается тугая пружина, державшая его в тонусе последние сто двадцать месяцев. В кармане куртки, у самого сердца, лежала сложенная вчетверо справка из банка – плотный, хрустящий лист бумаги с синей печатью, который весил для него больше, чем бетонная плита перекрытия. Этот листок был материальным воплощением его свободы, финишной лентой, к которой он бежал, сбивая ноги в кровь, долгие десять лет. Сто двадцать платежей, каждый из которых откусывал от его жизни куски сочно и безжалостно, лишая отпусков, новой одежды и простых радостей. Он помнил, как отказывался от поездок с друзьями на озера, как чинил старые ботинки вместо покупки новых, как экономил на обедах, ч

Октябрь в этом году выдался по-настоящему гнилым, с низким, тяжелым небом, которое нависало над городом, словно грязное ватное одеяло. Казалось, оно никак не может разродиться: то ли уже сыпать колючим снегом, то ли еще немного помучить прохожих ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны. Ветер на улице был не просто холодным, он был каким-то липким, пробирающим до самых костей, залезающим под воротник и вызывающим дрожь даже у тех, кто оделся по-зимнему. Лена чувствовала эту сырость каждой клеточкой тела, даже сквозь плотную кожу сапог, пока медленно поднималась по бетонным ступенькам к своему подъезду. Ноги гудели, налитые свинцовой усталостью, а каждый шаг давался с трудом, словно она тащила на плечах мешок с цементом. Единственное, о чем она сейчас мечтала, – это добраться до квартиры, скинуть с себя этот бесконечный, выматывающий день, как пропотевшую рубашку, и встать под горячий душ. В висках пульсировала тупая, тягучая боль. Она напоминала зубную, только разр

Подъезд сталинского дома на Ленинском проспекте всегда встречал меня особенным, ни с чем не сравнимым духом, который казался мне ароматом самой истории. Это была густая, настоянная годами смесь старой благородной пыли, въевшейся в дубовые перила, жареной рыбы, которую готовили где-то на втором этаже, и едва уловимого запаха дорогого трубочного табака. Здесь пахло не просто жильем, а незыблемой стабильностью, тем самым временем, когда деревья во дворе были огромными, а дед, Илья Борисович, казался бессмертным патриархом нашей шумной семьи. Я глубоко вдохнула этот воздух, чувствуя, как он наполняет легкие привычным спокойствием, которое так было мне нужно после суматошного рабочего дня. Лифт, тяжеловесный и задумчивый механизм еще советской закалки, гудел где-то высоко в шахте, медленно переваривая чьи-то этажи и судьбы, и ждать его совершенно не хотелось. Поэтому я по привычке пошла пешком, касаясь пальцами прохладных перил и ощущая каждую знакомую выбоину на каменных ступенях, стертых

Август в тот год выдался не просто жарким, а каким-то воспаленным, словно десна под старой, плохо подогнанной коронкой. Город изнывал, задыхался в собственном соку, а воздух в центре пах раскаленным гудроном, выхлопными газами и пережаренными чебуреками из уличных ларьков. Пыль скрипела на зубах, как песок Сахары, забивалась в поры и оседала серым налетом на влажной коже, превращая любую прогулку в изощренную пытку. Я шла по раскаленному проспекту, чувствуя, как дешевые босоножки прилипают к мягкому асфальту, оставляя на нем неглубокие, быстро исчезающие вмятины. В потной ладони скользила ручка пластиковой папки, внутри которой лежало мое, казалось бы, уже решенное и расписанное по минутам будущее. Там были аккуратные ксерокопии паспорта, аттестат с золотым тиснением, ради которого я не спала ночами последние два года, и справка о зачислении на факультет мечты. Этому набору бумаг не хватало только одной, самой прозаичной, но критически важной детали – квитанции об оплате первого семес

Полина стояла посреди своей кухни, которая больше напоминала лабораторию по выращиванию идеальных кристаллов, чем место для приготовления пищи. Она смотрела на таймер духового шкафа так, словно это был обратный отсчет до детонации ядерной боеголовки. Утка, покоящаяся в недрах духовки внутри тяжелой керамической формы, вела себя прилично, постепенно покрываясь золотистой корочкой. Птица источала сложный аромат розмарина, апельсиновой цедры и амбиций, способный свести с ума любого, кто понимал толк в высокой кухне. До прихода Вадима Сергеевича оставалось ровно сорок семь минут, и это время было расписано в голове Полины по долям секунды. Любое отклонение от графика грозило катастрофой, сопоставимой с крушением цивилизации в отдельно взятой новостройке бизнес-класса. Полина, женщина тридцати трех лет с безупречной осанкой и взглядом снайпера, поправила идеально выглаженную льняную салфетку на массивном дубовом столе. Она провела пальцем по краю тарелки, проверяя отсутствие даже микроскопи

Мотор надсадно ревел, выплевывая клубы сизого дыма, но все же тянул машину вверх по размытому глинистому склону. Колеса проскальзывали в глубокой колее, оставленной чьим-то трактором, и каждый рывок отдавался в кузове неприятной вибрацией. Я вцепился в руль, чувствуя, как напряжение рабочей недели перетекает в кисти рук, заставляя костяшки белеть. Наконец, старенький кроссовер, забрызганный грязью по самую крышу, перевалил через гребень холма. Передо мной открылась панорама дачного поселка, знакомая до боли в сердце, но сейчас выглядящая как лоскутное одеяло под серым небом. Крыши из старого шифера чередовались с пятнами ржавого железа и редкими, пугливыми вкраплениями новой металлочерепицы. Я заглушил двигатель и на секунду прикрыл глаза, позволяя тишине проникнуть в салон. Городской гул, этот постоянный фоновый шум, въевшийся в подкорку, начал медленно отступать, растворяясь в шелесте ветра. Здесь пахло иначе: не раскаленным асфальтом и выхлопными газами, а мокрой землей, прелой прош

Ноябрь в Москве в этом году выдался на редкость промозглым и безжалостным, словно природа задалась целью испытать горожан на прочность. Небо уже вторую неделю висело над крышами тяжелым свинцовым брюхом, сочась ледяной моросью, от которой не спасали ни зонты, ни капюшоны, ни хваленая мембранная одежда. Ветер, сырой и пронизывающий, находил щели в любой экипировке, забираясь под шарфы и воротники, заставляя ежиться и мечтать о горячей ванне. Елена брела от автобусной остановки к своему панельному дому, чувствуя, как холодная жижа с реагентами медленно, но верно просачивается сквозь швы зимних сапог. Пакеты с продуктами оттягивали руки с такой силой, будто она несла не стандартный набор из молока, хлеба и овощей, а пару чугунных гирь. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, напоминая о том, что рабочий день закончился чисто номинально, а физически он продолжается до тех пор, пока она не упадет в кровать. В свои сорок лет Лена ощущала себя не женщиной в расцвете сил, как пишут в глян

Свадьба гудела густым, тяжелым басом, словно огромный растревоженный улей, в который какой-то злой шутник плеснул ведро дешевого портвейна и щедро бросил горсть фальшивых золотых монет. Ресторан, лично выбранный Аркадием Ильичом, моим новоиспеченным тестем, буквально ломился от избыточной лепнины, кричащей позолоты и официантов с такими скорбными лицами, будто они хоронили любимую бабушку, а не разливали гостям "Вдову Клико". Воздух в зале стоял плотный, почти осязаемый, пропитанный душной смесью дорогих, резких духов, запаха запеченного гуся с яблоками и того особого, липкого аромата человеческого тщеславия, который всегда витает над столами, когда хозяева изо всех сил пытаются пустить пыль в глаза. Я сидел во главе этого безумия, чувствуя, как жесткий крахмальный воротничок новой рубашки медленно, но верно перепиливает мне горло, словно тупая ножовка. Рядом сидела Леночка, моя жена уже целых четыре часа, и ее тонкая, холодная рука в моей ладони подрагивала, напоминая пойманную птицу,

Лифт в подъезде не работал уже третий день, словно вступив в молчаливый сговор с аномальной августовской жарой. Воздух в парадной стоял густой и неподвижный, пропитанный запахами чужих обедов, пылью и той особой, липкой духотой, которая проникает в поры и оседает на коже грязным налетом. Марина, тяжело опираясь на перила, медленно поднимала свое отяжелевшее тело на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом в ушах нарастает глухой шум крови. Восьмой месяц беременности превратил привычный маршрут до квартиры в настоящее испытание на выносливость, а ноги, обутые в старые, растоптанные мокасины, отекли так сильно, что казались чужими. Она ощущала себя огромным, неповоротливым судном, которое с трудом маневрирует в узком фарватере лестничных пролетов, стараясь не задеть бортами облупленные стены. В правой руке она судорожно сжимала шуршащий файл с выпиской из отделения патологии, где провела последние две бесконечные недели под капельницами и пристальным надзором врачей. Ей казалось, что эт