Светлана Калмыкова

— Катюша, доброе утро. — Елизавета подошла, присела на край кровати. Девочка не повернулась. Продолжала наблюдать за улицей, где падал мелкий снег. — Катенька, я принесла тебе завтрак. Йогурт и булочку. Любишь булочки? Молчание. Катя медленно перевела взгляд на Елизавету, поглядела так, словно видела её в первый раз. Или не узнала вовсе — созерцала стены палаты и пустоту. — Не хочу, — тихо сказала девочка. — Но тебе нужно поесть. Доктор сказал, тебе необходимо набираться сил. — Не хочу. Елизавета сглотнула комок в горле. Как разговаривать с ребёнком, кто потерял всё? Какие слова найти, когда любое слово кажется неправильным, фальшивым, бессмысленным? — Катя, я понимаю, тебе сейчас плохо. Очень плохо. Но я рядом, я не уйду. — Где мама? — Голос дрожал, глаза наполнились слезами. — Почему она не приходит? На этот вопрос, невозможно ответить так, чтобы не ранить ещё больше. Елизавета взяла маленькую руку в свою, погладила холодные пальчики. — Не трогай меня! — отвернулась девочка. — Хорош

2005 год. Елизавета проснулась от крика за окном. — Пожар! Горит дом Ковалёвых! Вскочила с кровати, подбежала к окну. Небо над соседней улицей светилось оранжевым, языки пламени поднимались выше крыш. Сердце бешено заколотилось. Максим. Ольга. Катя. Накинула первое, что попалось под руку — куртку поверх ночной рубашки, сунула ноги в кроссовки, выскочила из комнаты. Тётя Вера, у которой гостила на зимних каникулах, спала в соседней комнате — старая, глухая, ничего не слышала. Елизавета выскочила на улицу, помчалась по морозу и забыла про расстегнутую куртку. Двести метров до поворота, потом ещё сто по переулку. Люди бежали со всех сторон, кто-то кричал в телефон и вызывал пожарных, другие смотрели и обсуждали. Елизавета обогнала группу соседей, свернула за угол — и замерла. Дом горел. Двухэтажный деревянный дом, в котором Максим с Ольгой снимали первый этаж. Огонь пожирал крышу, окна на втором этаже светились адским светом, дым валил чёрными клубами. Жар обжигал лицо даже на расстоянии

Я ответила. — Елена? — женский голос, официальный, строгий. — Это доставка мебели. Ваш диван. Мы подъехали. Квартира 142? Лифт грузовой работает? Я замерла. — Диван? — переспросила я. — Мы не заказывали диван. Мы только вчера переехали. Мы на мели. — Заказ оплачен. Доставка от... — шуршание бумаги. — От Валентины Ивановны. В комментарии написано: «Чтобы вы не спали на полу. И не морозили будущего ребенка. P.S. Жужа скучает по вашему коту». Я опустила телефон. Слезы брызнули из глаз. — Что там? — испугался Федор. — Коллекторы? Валькирия передумала и требует залог обратно? — Нет, — я улыбнулась сквозь слезы. — Это подарок. От Валькирии. Диван. Федор открыл рот. — Диван? Нам? Бесплатно? — Да. — Офигеть... — прошептал он. — Ленка, это карма! Мы спасли лыжу, мы пощадили Стаса, мы терпели храп... и Вселенная нас наградила! В домофон позвонили. — Открывай! — закричал Федор. — Грузчики! Диван! Цивилизация! Мы побежали открывать дверь. Огромный, серый, мягкий диван стоял посреди гостиной. Он па

Он обнял меня. — Знаешь, — прошептал он. — Я тут подумал, пока шел через пустырь. — О чем? — О ребенке. Если родится девочка... давай назовем её Виктория? — Почему Виктория? — Потому что «Победа». Мы победили этот переезд, одолели Валькирию, справились с голодом. Это знак. Я улыбнулась. — А если мальчик — Максим. Мы договорились. — Договорились. Максим и Виктория. Звучит. Мы сидели в тишине. Город за окном затихал. Вдруг Федор встрепенулся. — Слушай! А чай? — Чайника нет. Мы его не нашли. — А кастрюля? — Кастрюля есть. В той коробке, где скалка. Через десять минут мы пили чай. Заваренный в кастрюле. Разлитый половником в две кружки (одну мы нашли, вторая походная, из рюкзака Федора). Чай пах металлом и свободой. — За новую жизнь! — Федор чокнулся своей железной кружкой о мою керамическую. — За нас. Дзынь! И в этот момент, как по заказу, погас свет. Лампочка под потолком мигнула и перегорела. Мы остались в полной темноте. — Эм... — голос Федора прозвучал из мрака. — Это конец света? Ил

Мы поднялись в квартиру. Чемодан стоял в коридоре. На нем сидела Жужа и грызла резиновую ручку. Федор бросился к кейсу. Согнал собаку (та тявкнула, но уступила). Прижал пластик к груди. — Моя прелесть! — шептал он. — Я тебя больше никогда не брошу! Я приклею тебя к руке скотчем! Валентина Ивановна смотрела на это с легкой улыбкой. — Знаете, — сказала она. — Я заглянула внутрь. Из любопытства. Мы напряглись. — И? — Там лежит молоток без ручки. И засохший клей. — Это... винтаж! — начал оправдываться Федор. — Нет, — перебила она. — Это хлам. Но... — она помолчала. — Там сбоку, в кармашке, лежала фотография. Полароидная. Вы вдвоем. Чумазые. Счастливые. И подпись: «Наш первый ремонт». Мы с Федором переглянулись. Мы и забыли про это фото. — Поэтому я его и забрала, — закончила она. — Нельзя выбрасывать память. Даже если она лежит в ящике с мусором. Она протянула нам фото. На снимке мы с Федором позировали в той самой первой квартире, перемазанные краской, на фоне криво прибитой полки. Молоды

Грузчики подхватили последние коробки. Квартира пустела на глазах. Эхо гуляло по комнатам. Осталась только одна вещь. Тот самый чемодан с инструментами. Он стоял посреди пустой гостиной, оранжевый и нелепый. Федор подошел к нему. Закрыл крышку. Щелкнул замками. — Знаешь, — сказал он. — Я его не выкину. — Почему? — Потому что в нем лежит тот самый молоток, которым я прибивал полку в нашей первой съемной квартире. Она упала через час. Но мы тогда так смеялись... Я улыбнулась. — Бери свой чемодан, Самоделкин. Поехали. Он подхватил кейс. Мы вышли из квартиры. Щелкнул замок. Прощай, дом. Привет, новая жизнь. И новые табуретки (их мы купим уже готовыми, клянусь!). Мы спускались по лестнице (лифт заняли грузчики). Федор шел впереди с чемоданом, я несла переноску с Барсиком. Вдруг Федор остановился на пролете. — Лен! — Что? Забыл что-то? — Нет. Я придумал! Я знаю, что я сделаю из той сломанной лыжи! — Что? — Ручку для молотка! Я чуть не уронила кота. — Федя... — Нет, ты послушай! Это же символ

На последнем кадре мы сидели на полу, уставшие, растрепанные, в дурацких нарядах, и смотрели друг на друга. И в этом взгляде сквозило больше любви, чем во всех глянцевых журналах мира. Вечер опустился на город. Мы переоделись в пижамы (платье отправилось обратно в коробку, свитер — в пакет с ветошью, но Федор тайком отрезал от него кусочек с глазом оленя «на память»). Мы лежали на матрасе. Последняя ночь в старом доме. Завтра приедут грузчики, и начнется хаос переезда. Лифты, коробки, потерянные носки. Но это с утра. А сейчас Федор спал и обнимал меня одной рукой, а другой держался за край матраса, словно боялся упасть с края земли. Я смотрела на него. На ключи от дачи, которые он положил на тумбочку рядом с кольцом Стаса. На его смешной нос. «Эх, за что же я тебя полюбила?» — прошептала я в темноту. И сама себе ответила: За то, что с тобой не страшно быть смешной. За то, что ты видишь душу в старой лыже. За то, что ты умеешь договориться даже с Валькирией. А еще ты станешь лучшим папо

На ней лежали ключи. Старые, ржавые, большие ключи. Связка из трех штук. И бирка. На бирке выцветшими чернилами написано: «Дача. 1999». Федор побледнел. — Это ключи от дедушкиной дачи, — прошептал он. — Той самой. Мы ее продали двадцать лет назад. — Откуда они здесь? — Я не знаю. Я думал, они потерялись. Я искал их! Дед перед смертью сказал, что спрятал там... что-то важное. На чердаке. Но ключи пропали, новые хозяева дом снесли... Он держал связку в руках, как святыню. — Дачи нет, — тихо сказал он. — Дома нет. А ключи вернулись. — Федь, это просто железо. — Нет. Это знак. — Он посмотрел на меня горящими глазами. — Ленка, мы обязаны построить дачу. Свою. Чтобы эти ключи подошли к новой двери. Мы повесим их на стену в новом доме. Как символ. Что ничего не исчезает бесследно. Я смотрела на него. На этого взрослого ребенка с жабой в мусорке и ключами от несуществующего дома в руках. И я поняла: он прав. Мы строим не стены, а мосты между прошлым и будущим. — Мы возведем дачу, — сказала я т

Я увернулась и начала читать вслух: — Пункт первый. «Сказать, что я люблю её больше, чем приставку». — Пункт второй. «Пообещать купить посудомойку, даже если придется работать в пяти местах и ночью». — Пункт третий. «Назвать сына Максимом (она давно хотела, а я сопротивлялся)». — Пункт четвертый. «Никогда, слышишь, Федя, никогда больше не прятать вещи в коробки с идиотскими названиями». Я замолчала. Скандал, который недавно бушевал в комнате, сдулся, как проколотый шарик. Я посмотрела на мужа. Он стоял посреди разбросанных макарон, в пыльной рубашке, с виноватым видом побитой собаки. — Ты правда согласен на Максима? — тихо спросила я. — Разумеется, — буркнул он, при этом глядел в пол. — Нормальное имя. Макс. Звучит. — А посудомойка? — Купим. Я найду место. Выкину лыжу, если надо. Я подошла к нему. Наступила на сухую макаронину. Хрусть. Этот звук показался самым уютным на свете. — Дурак ты, Федя, — сказала я и обняла его. — Лыжу оставь. Пригодится сыночку. Он крепко обхватил меня в отве

Федор посмотрел на себя в зеркало. — Он удалился, — трагично произнес он. — Олень пожертвовал собой, лишь бы спасти меня от когтей хищника. — Он умер от стыда, — поправила я и смахнула слезы смеха. — Снимай эти останки. Федор стянул воротник. Теперь он стоял грустный, но величественный. — Я соберу нитки, — твердо сказал он. — Я свяжу из них... носки. Для сына. — Федя, ты не умеешь вязать. — Научусь! — он начал ползать по полу и собирал колючую пряжу. — Память должна жить! Я смотрела на него и понимала: этот человек неисправим. Он найдет смысл даже в куче старых ниток. И, надо же, мне это нравилось. — Ладно, — сказала я. — Сгребай своего оленя. Но если я увижу эти носки на ребенке... я скажу ему, что папа связал их из шерсти йети. Мы победили шкаф и упаковали последнее. Осталась только полка с моими платьями. И там, в самом углу, лежала маленькая, неприметная коробка. Я потянулась к ней. — А это что? — спросил Федор и оторвал взгляд от ниток. — Это... — я замялась. — Это мой «скелет». —