Милена Край

Они стояли передо мной — мой сын и его новая жена. И говорили: квартира теперь наша. Ты переедешь в однушку на окраине. Тебе много не надо. А мне шестьдесят два года, и эту трёхкомнатную я зарабатывала всю жизнь. И я ответила. Знакомо, когда дети вырастают — и начинают требовать? Моему сыну Кириллу тридцать четыре года. Я растила его одна — отец ушёл, когда ему было три. Работала на двух работах, экономила на себе, чтобы он ни в чём не нуждался. Когда он поступил в институт — оплатила обучение. Когда устраивался на работу — помогла через знакомых. Когда купил машину в кредит — закрыла последний платёж. — Мам, ты лучшая, — говорил он тогда. Лучшая. До тех пор, пока была удобной. Квартиру эту трёхкомнатную я получила ещё при Союзе. От завода, за двадцать лет работы. Потом приватизировала — на себя. Кирилл был прописан, но собственником не являлся. Он это знал. И никогда не возражал. Пока не женился на Алине. Алина появилась в его жизни два года назад. Красивая, амбициозная, из «хорошей

О том, что квартира больше ей не принадлежит, Марина узнала из письма. Обычный белый конверт с логотипом Росреестра лежал в почтовом ящике между рекламой пластиковых окон и квитанцией за свет. Она поднялась на третий этаж, держа конверт двумя пальцами, словно он мог её обжечь. На кухне пахло кофе. Олег уже ушёл на работу, оставив чашку в раковине. Марина села за стол, разорвала конверт. Выписка из ЕГРН. Их квартира. Семьдесят два квадратных метра на третьем этаже. Собственник — Галина Степановна Воронова. Дата регистрации — шесть месяцев назад. Она перечитала трижды. Потом отложила бумагу и уставилась в окно. За стеклом качались ветки тополя. Обычный апрельский день. Солнце, лужи, дети идут в школу. Внутри что-то оборвалось. Двадцать лет. Двадцать лет она просыпалась в этой квартире. Красила стены, выбирала шторы, ругалась с сантехником из-за труб. Здесь Даша сделала первые шаги. Здесь они с Олегом помирились после единственной серьёзной ссоры. Здесь она думала, что будет жить до стар

Она стояла передо всей семьёй и кричала: сестра — воровка! Украла мамины сбережения! Двести тысяч! Все смотрели на меня с осуждением. А потом я включила запись с камеры. И лица изменились — только уже не мои. Знакомо, когда родная кровь обвиняет тебя в том, что сама совершила? Нас с Олей разделяют пять лет. Она старшая — всегда была главной, правильной, образцовой. Я младшая — вечно в тени, вечно «маленькая». Когда мы выросли, разница стала ещё заметнее. Оля — успешный юрист, квартира в центре, муж-бизнесмен. Я — учитель начальных классов, однушка на окраине, разведена. — Таня у нас простая, — говорила мама гостям. — Зато Олечка — умница! Умница Олечка приезжала к маме раз в месяц. На час. Привозила торт и уезжала. А я жила в соседнем доме и заходила каждый день. — Танюш, занеси лекарства. — Танюш, помоги с уборкой. — Танюш, посиди со мной, одиноко. Я заносила, помогала, сидела. Без благодарности, без признания. Просто — дочь. Мама болела давно. Сердце, давление, суставы. В семьдесят

Он сказал: ты постарела, мне нужна молодая. И ушёл. К двадцатипятилетней с длинными ногами и короткими мыслями. А через год стоял на моём пороге — сгорбленный, постаревший, с просьбой пустить обратно. Но дверь уже была другая. И я — тоже. Знакомо, когда мужчина меняет жену на «новую модель» — а потом понимает, что ошибся? Мы с Андреем прожили вместе восемнадцать лет. Познакомились в институте, поженились после выпуска. Двое детей — Маша и Ванька. Квартира, дача, планы на пенсию. Первые годы были счастливыми. По-настоящему. Он дарил цветы без повода, я готовила его любимые блюда. Мы мечтали вместе — о доме за городом, о путешествиях, о том, как будем нянчить внуков. А потом дети выросли. Маша поступила в университет, Ванька — в колледж. Дом опустел, и мы остались вдвоём. И тут я поняла: мы забыли, как быть вместе без детей. Разговоры скатывались к бытовым вопросам. «Что на ужин?» «Когда платить за квартиру?» «Машина на техосмотр когда?» Ни о чувствах, ни о мечтах — только о расписании.

Открыла дверь своим ключом — а в прихожей чужие туфли. Женские. На каблуках. В гостиной смех. Мужской и женский. Сердце остановилось. Но то, что я узнала потом, изменило всё — только не так, как я думала. Знакомо это чувство — когда земля уходит из-под ног? Мы с Максимом женаты четырнадцать лет. Надёжный брак — так мне казалось. Не идеальный, но крепкий. Двое детей, ипотека почти выплачена, планы на будущее. В тот день я вернулась с работы раньше. Совещание отменили — решила сделать сюрприз, приготовить ужин. Сюрприз получился у меня. Туфли в прихожей — красные, на шпильках. Не мои. Первая мысль: ошиблась квартирой. Вторая: нет, это мой коврик. Моя вешалка. Мой дом. Тихо прошла в коридор. Из гостиной — голоса. Женский смех. Максим что-то говорит — тихо, интимно. В такие моменты время останавливается. Секунда длится вечность. Я толкнула дверь. На диване сидел Максим. Рядом — женщина. Молодая, красивая, в обтягивающем платье. Они не целовались. Просто сидели рядом. Но близко. Слишком

Он улыбался и говорил: забудь про долг, мы же семья. Двести тысяч — как не бывало. А когда я достала расписку, заверенную у нотариуса, улыбка сползла. Оказывается, семья — это когда выгодно. Знакомо, когда родные считают твои деньги — своими? Мой брат Вадим — старше меня на четыре года. Всегда был «звездой» семьи: красивый, обаятельный, все девчонки за ним. Родители гордились. Одна проблема — деньги у Вадима не держались. Зарабатывал хорошо, но тратил ещё лучше. Машины, рестораны, отпуска на Мальдивах. — Живу один раз! — смеялся он. Один раз. А долги — на всю жизнь. Три года назад он позвонил. — Сестрёнка, выручай. Срочно нужны двести тысяч. — На что? — На квартиру первый взнос. Если сейчас не внесу — потеряю бронь. — Двести тысяч — это много, Вадим. — Верну через три месяца. Премия придёт. Я копила на отпуск. Два года откладывала — мечтала о море. — Хорошо, — сказала я. — Но под расписку. — Какую расписку? Мы же родня! — Родня — которая возвращает долги. Расписку или нет. Он обиделся

Сестра стояла у нотариуса и требовала половину. Кричала, что имеет право. Что мы одна кровь. Что это несправедливо. А потом нотариус зачитала завещание. И сестра замолчала — впервые за сорок лет. Знакомо, когда один тянет — а другой приходит делить? Нас с Ритой разделяют два года. Она старшая, я младшая. С детства было понятно: Рита — любимица. Красивая, бойкая, всегда в центре внимания. А я — в тени. Тихая, послушная. Удобная. Когда родители постарели, всё легло на меня. Рита к тому времени жила в Москве — успешная, с карьерой. Приезжала раз в год, на Новый год. Привозила подарки и уезжала. — Как мама? — спрашивала по телефону. — Слабеет. Приезжай почаще. — Не могу. Работа. Работа. Конечно. Папа умер первым — пять лет назад. Я организовывала похороны, Рита прилетела на один день. — Держись, — сказала она. — Звони, если что. Звонила. Не отвечала. Мама осталась одна. Вернее, со мной. Я переехала к ней — помогать с бытом, с лекарствами, с жизнью. — Риточка звонила? — спрашивала мама каж

Она сказала: забудьте о внуках. И увезла детей. Год я не видела Мишеньку и Сонечку. Год плакала по ночам. А потом невестка позвонила сама. И голос был совсем другой — просящий. Знакомо, когда внуков используют как оружие? Моему сыну Андрею сорок два года. Женился поздно — в тридцать пять. На Марине — красивой, уверенной, из хорошей семьи. Я радовалась. Первые годы всё было прекрасно. Родился Миша, потом Соня. Я помогала — сидела с внуками, готовила обеды, стирала пелёнки. Думала — мы семья. Марина принимала помощь молча. Не благодарила, но и не отказывалась. Я списывала на усталость — двое маленьких детей, не до вежливости. А потом что-то изменилось. — Мам, Марина просит реже приезжать, — сказал Андрей однажды. — Почему? — Говорит, ты её критикуешь. — Когда?! — Не знаю. Она так чувствует. Я не понимала. Старалась помогать — и вдруг критикую? Стала приезжать реже. Раз в неделю вместо трёх. Потом — раз в две. Марина всё равно была недовольна. — Вы опять трогали мои вещи в спальне, — зая

Руки дрожали, когда я доставала сим-карту из его куртки. Второй номер. Тайный. Это конец, думала я. Измена. Развод. Боль. Но правда оказалась совсем другой. И от неё я заплакала — уже не от страха. Знакомо, когда накручиваешь себя — а потом всё оказывается иначе? Мы с Лёшей женаты двенадцать лет. Двое детей, ипотека, работа. Обычная семья. Счастливая — так я думала. Пока не нашла эту сим-карту. Всё началось неделю назад. Лёша стал странным. Отходил с телефоном в другую комнату. Отвечал на сообщения украдкой. Возвращался домой позже обычного. Где был? На работе. Задержался. Почему не позвонил? Забыл. Прости. Забыл. Лёша никогда не забывал. Я стала следить. Не специально — просто замечала. Вот он выходит на балкон «покурить» — но не курит, а пишет кому-то. Вот ставит телефон на беззвучный — хотя раньше не ставил. В три ночи лежала без сна. Прокручивала в голове: что происходит? Кто эта женщина? Как давно это длится? Может, я параноик. Может, всё нормально. Но интуиция говорила: нет. В с

В садике попросили нарисовать семью. Полина нарисовала меня, себя и кота. Папы на рисунке не было. «Он же есть, — сказала воспитатель. — Почему не нарисовала?» Дочь ответила: «Папа не с нами». Он живёт в соседней комнате. Знакомо, когда дети видят больше, чем вы думаете? Мы с Олегом женаты девять лет. Полине — пять. Со стороны — нормальная семья. Внутри — два чужих человека под одной крышей. Не знаю, когда мы стали чужими. Может, после рождения дочери — не выспались и разругались. Может, раньше — просто не замечали. Сейчас мы почти не разговариваем. Утром — «доброе утро». Вечером — «спокойной ночи». Между ними — тишина. Спим в разных комнатах уже год. Олег говорит — храпит, мешает. Я не спорю. Так проще. Полина привыкла. Папа — в кабинете, мама — в спальне. Это её нормальность. Думали — она не замечает. Маленькая ещё. Ошибались. Воспитательница позвонила в пятницу. Ольга Сергеевна, можете зайти? Нужно поговорить. Что-то случилось? Ничего страшного. Но важно. Приехала после работы. Вос