Жизнь бьёт по-своему

Я сидел за рулём, глотая пыльный воздух салона, и пялился в мутное стекло. Навигатор показывал до Москвы ещё час. На пассажирском сиденье лежал упакованный в целлофан костюм — завтра первый день на новой работе. Всё было бы прекрасно, если бы не камень в груди вместо сердца. «Через часик буду. Разложим вещи и можно будет отметить в кафе» — отправил я сообщение Лере. Галочки прочитали мгновенно. Затем — тишина. Минут через десять пришло: «Хорошо». Сухо, без смайликов. Я вздохнул, включил дворники. Последний месяц она была странной: то нежная, то отстранённая, постоянно ссылалась на завал на работе. Я списывал на стресс. Я припарковался у знакомого жёлтого фасада в восьмом часу. Дождь превратился в морось. Леры не было. Позвонил — абонент временно недоступен. Постоял, промок, залез в машину, ждал. Час. В голове крутились оправдания: задержалась, сел телефон, попала под машину. Последнее заставило ёкнуть сердце. Я снова набрал номер. Трубку сняли после первого гудка. — Алло? — её голос

— Лика, хватит играть в любезности. Ты что, серьёзно думаешь, что суд отдаст тебе половину квартиры? Квартиры, в которую ты ни копейки не вложила? С той стороны лёгкий, насмешливый вздох. — Вложила. Восемь лет жизни. Молодость. И родила вашу внучку. По закону, Наталья Петровна, этого достаточно. Это совместно нажитое имущество. После свадьбы. Ваши эмоции меня, честно, удивляют. Я думала, вы

На столе, рядом с папкой с чертежами, лежал конверт от её адвоката. Очередное уведомление о переносе встречи. Я даже не распечатывал. Просто положил в ящик, где копилась эта макулатура. Лишать прав? Нет. Это — её право ошибаться. Моё право — не позволять этой ошибке калечить моего сына дальше. Помню, как пахло в этой квартире раньше: её дорогими духами, которые я покупал на каждую годовщину,

«Лёгкое поведение», — шипели за её спиной соседки в подъезде, завидуя её каблукам и мужчинам на иномарках у подъезда. Алиса слышала. И думала: «Зато я не скучная. Зато я не сохну у телевизора с консервами». Но после тридцати игра стала работой. Работой клерка в душном офисе она могла пренебречь. А вот работой по поддержанию фасада красивой жизни — нет. Внимание, подарки, ужины в хороших местах —

Документ был подписан. Синяя печать, похожая на синяк, расплылась под подписью судьи — жирная точка в восьмилетнем предложении. Андрей вышел из здания суда один. Небо висело низко, свинцовое, давящее, обещая не снег, а холодную, пронизывающую крупу. Он сел в машину, но не завёл мотор. Руки лежали на руле, бесцельные. В зеркале заднего вида отражалось его собственное лицо — знакомое и чуждое

«Мама, не лезь. Это моя жизнь». Слова так и не были сказаны вслух. Они просто повисли в воздухе кухни, густом от запаха пирога с капустой и чего-то другого, едкого – страха, лжи, отчаяния. Катя ушла, оставив дверь приоткрытой. А Лидия Петровна осталась сидеть с этой чудовищной, неудобоваримой арифметикой в голове. Шесть лет брака. Два года измен. Три мужчины. Двое детей. Как? Как можно

Водителя искали для Кати. Идея исходила от неё, но я её одобрил. — Саш, эти пробки просто убивают, — сказала она за ужином, играя вилкой в салате. — Я трачу полжизни на дорогу в спортзал, к маме, к подругам. Нервы трепят. — Согласен, — ответил я, просматривая почту на планшете. — Давай найдём тебе водителя. Но только по чётным дням, когда меня нет. По нечётным я сам могу подвозить. Она улыбнулась

Зеркало в прихожей было беспощадным и старым, в тонкой позолоченной раме, оставшейся от бабушки. Оно помнило Анну худенькой девочкой с потухшим взглядом. Теперь оно показывало женщину, застрявшую в дверном проёме, как пробку в бутылке. Анна провела ладонью по животу, чувствуя под тканью хлопковой блузки плотный, знакомый валик. В голове, сама собой, всплыла фраза Максима, сказанная когда-то со смесью юмора и раздражения: «Что ж мы, как два боровка на скотном дворе, друг на друга навалились?» Она резко, с силой отвернулась, задев локтем ключницу. Та зазвенела, словно сигнал тревоги. Её прежний мир был тихим, компактным и болезненным. Он помещался в сорок четвертый размер и в четыре стены школьного туалета, где она однажды отсиживала большую перемену, слыша за дверью сдавленный смех. Отец тогда говорил, отводя глаза: «Не выдумывай, Анна. Дети как дети. Надо быть проще». Мама добавляла: «С мужчинами всегда так — будь удобной, не высовывайся, тогда, глядишь, и замуж возьмут». Поклонников

Восьмое марта. Вокруг всё таяло. С крыш капало назойливо и монотонно, словно отсчитывая секунды моего тридцать второго дня рождения. Аромат мокрой шерсти и дешёвых мимоз из соседнего ларька висел в подъезде. Я закрыла дверь и прислонилась к косяку. Тишина. Гулкая, пустая тишина нашей трёхкомнатной «берлоги», как ласково называл её муж. Он должен был быть здесь. Утром. С букетом, с тортиком, с этой своей виноватой улыбкой, которая появлялась, когда работа снова отнимала у нас праздник. Сообщение пришло в часов 10 утра: «Рейс отменили, солнышко. Вылетаю вечером, буду к полуночи. Прости. С днём рождения. Целую». Я перечитала его пять раз. Потом положила телефон на стеклянную полку в прихожей. Аккуратно. Боялась разбить. Не телефон, а что-то внутри себя. Напротив висело зеркало в позолоченной раме, подарок его матери. В нём отражалась женщина в дорогом кашемировом халате, с лицом, на которое потрачен час у косметолога. Красивая, ухоженная, с макияжем, пустая. В спальне на кровати лежало