САМИРА ГОТОВИТ

— А ты не много на себя берешь, девочка? Это семья, а не частная лавочка! — голос свекрови, Галины Ивановны, звучал в динамике телефона так громко, что Марине пришлось отдернуть руку от уха. — Сережа мне сказал, что машина стоит под окнами без дела. У нас рассада перерастает, помидоры вянут, комод этот старый нужно отвезти, пока он совсем не рассохся, а ты, видите ли, "не хочешь пачкать салон"? Ты хоть понимаешь, как это эгоистично звучит? Марина стояла посреди своей идеально чистой, светлой кухни и чувствовала, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость. Она смотрела на мужа, Сергея, который сидел за столом, виновато опустив глаза в чашку с остывшим кофе. Он снова нажал кнопку громкой связи. Снова, как маленький мальчик, позвонил маме, чтобы та "решила вопрос" с непокорной женой. — Галина Ивановна, — Марина старалась говорить спокойно, но голос дрожал от напряжения. — Я уже объяснила Сергею. Моя машина — это не грузовик. Это не Газель для перевозок. В прошлый раз, когда вы "просто

— Марина, ты посмотри на эту землю! Она же плачет! Она стонет под этой вашей травой! — Антонина Павловна стояла посреди нашего участка, уперев руки в бока, и с ненавистью смотрела на идеально ровный, изумрудный газон, который мы с Андреем расстилали буквально неделю назад. Я вздохнула, поправляя широкополую шляпу. Мы приехали на дачу отдыхать. Впервые за три года брака мы наконец-то купили свой уголок — не для того, чтобы стоять в известной позе кверху пятой точкой, а чтобы лежать в гамаке, пить лимонад и слушать пение птиц. Это была наша мечта. «Дача для ленивых», как мы её называли. Никаких грядок, никаких теплиц, никаких битв за урожай. Только газон, мангальная зона, качели и пара карликовых туй для красоты. — Антонина Павловна, земля отдыхает, — терпеливо ответила я, стараясь не заводиться. — И мы отдыхаем. Мы же договаривались: это зона релакса. Никакой картошки. Никакой морковки. Мы всё купим на рынке. — Купим! — передразнила свекровь, пнув носком своих резиновых галош край зе

— Я свою квартиру уже сдала, жильцы завтра заезжают, так что освобождайте мне маленькую комнату, я буду жить у вас! — заявила свекровь, даже не разуваясь, и с грохотом опустила тяжелый чемодан на мой свежевымытый ламинат. Эти слова прозвучали как выстрел в тишине нашей прихожей. Я застыла с кухонным полотенцем в руках, чувствуя, как внутри всё холодеет. Не от страха, нет. От какой-то звенящей, кристальной ясности происходящего. Я посмотрела на мужа. Андрей стоял за спиной своей матери, переминаясь с ноги на ногу, и старательно изучал узор на обоях. Он знал. Он всё знал заранее и молчал. — Галина Петровна, — я старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрогнул. — Добрый вечер. А почему мы узнаем об этом только сейчас? И почему вы решили, что можете распоряжаться нашей квартирой? Свекровь, грузная женщина с вечно недовольным лицом и цепким взглядом, медленно стянула с себя пальто и бросила его поверх нашей одежды на вешалке. — А что тут обсуждать? — фыркнула она, поправляя

— А вы уверены, что хотите оформить сделку именно так? — Нотариус, сухопарая женщина с уставшими глазами, поверх очков посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на моего мужа и сидящую рядом с ним грузную даму в шляпе с вуалью. Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. В кабинете работали кондиционеры, но мне вдруг стало невыносимо душно. Этот вопрос... В нем сквозило что-то непрофессиональное, личное, словно предупреждение, написанное невидимыми чернилами. — Разумеется! — ответила за всех свекровь, Анна Борисовна, поправляя массивную брошь на лацкане жакета. — Это решение семейного совета. Мы так постановили. Для надежности. Правда, Сереженька? Мой муж, Сергей, дернул плечом и уткнулся в свои ботинки. Он избегал моего взгляда с самого утра, ссылаясь на мигрень, магнитные бури и пробки. Но сейчас его молчание звенело в ушах громче любого крика. Я медленно перевела дыхание. В моей сумочке лежал паспорт и чек на сумму, которую я копила семь лет. Семь лет без отпуск

— А ты, деточка, не слишком ли широко рот разеваешь на чужое добро? — голос Тамары Игоревны звучал елейно, но в глазах, подведенных синим карандашом, плескался такой холод, что Марину передернуло. — Мы с Виталиком посоветовались и решили: в этой комнате будет моя спальня. А вы переберетесь на диван в гостиную. Тебе всё равно целыми днями на работе пропадать, а мне, пожилой женщине, нужен покой и ортопедический матрас. Марина застыла с полотенцем в руках. Она только что вышла из душа, мечтая о чашке горячего чая и тишине, а вместо этого попала на очередной «семейный совет», о котором её, как обычно, забыли предупредить. — Тамара Игоревна, — Марина старалась говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало. — При чём тут ваш комфорт? Это наша спальня. Мы её ремонтировали полгода, мебель выбирали. Виталик, ты почему молчишь? Муж, сидевший за кухонным столом и усердно размешивающий сахар в уже остывшем чае, втянул глову в плечи. Он всегда так делал, когда назревала буря — превращался в неви

— А почему в моей любимой кружке, из которой я пью только утренний кофе, налит... рассол? — Марина застыла на пороге собственной кухни, не выпуская из рук ручку дорожного чемодана. Вопрос повис в воздухе, густом от запаха жареного лука, хлорки и старых вещей — того специфического аромата, который Марина называла «запахом прошлого века». Она вернулась из командировки на день раньше. Сюрприз. Хотела обрадовать мужа, заказать пиццу, открыть бутылку вина и просто помолчать вдвоем после недели бесконечных переговоров и гостиничных номеров. Но вместо тишины и уюта ее встретила симфония хаоса. За столом, по-хозяйски разложив локти на ее новой льняной скатерти, сидела Антонина Павловна. Свекровь. Перед ней стояла та самая керамическая кружка ручной работы — подарок Марины самой себе на прошлый день рождения — до краев наполненная мутной жидкостью с плавающими в ней укропными зонтиками. — Ой, Мариночка! — Антонина Павловна даже не подумала встать. Она лишь слегка поправила выбившуюся из-под

— Марина, ты только не волнуйся, но я, кажется, потерял ключи от твоей «однушки», — Павел стоял в дверях спальни, виновато комкая в руках край своей домашней футболки. Его взгляд бегал по комнате, избегая встречи с глазами жены, которая в этот момент наносила ночной крем, сидя перед зеркалом. В комнате повисла тишина — густая, липкая, предвещающая бурю. Марина замерла, не донеся руку до лица. В зеркальном отражении она увидела, как муж переминается с ноги на ногу, словно школьник, разбивший соседское окно. Но интуиция, то самое шестое чувство, которое никогда её не подводило, взвыла сиреной: он врет. Врет нагло, неумело и отчаянно. — Потерял? — переспросила она неестественно спокойным голосом, поворачиваясь к нему на пуфе. — Интересно. И где же ты мог их потерять, Паша? Ты ведь туда не ездил уже месяца три. Квартира стоит закрытая, ждет ремонта. Зачем ты вообще брал эту связку? Павел дернулся, словно от удара током. На его лбу выступила испарина. Он явно не подготовил ответы на уто

— А ты правда думала, Леночка, что мы позволим тебе единолично распоряжаться этими квадратными метрами, пока мой сын ютится в тесноте? — Зинаида Петровна аккуратно, двумя пальчиками, отодвинула чашку с недопитым чаем и посмотрела на невестку так, словно обнаружила на скатерти жирного таракана. В комнате повисла тягучая, звенящая тишина, в которой было слышно лишь тиканье старых настенных часов — единственной вещи, которую Елена успела отстоять в битве за память о бабушке. Вадим, муж, с которым они прожили три, казалось бы, счастливых года, сидел рядом с матерью и старательно изучал узор на ковре, избегая встречаться с женой взглядом. Его плечи были опущены, а пальцы нервно теребили край рубашки — верный признак того, что он знал о разговоре заранее, более того, этот разговор был отрепетирован ими вдвоем до последней ноты. — Зинаида Петровна, я, кажется, не совсем понимаю, о чем вы, — Елена медленно выпрямила спину, чувствуя, как холодок дурного предчувствия ползет по позвоночнику. —

Змеиный приют, или «Мама здесь теперь хозяйка» — Ты же не выгонишь мать на улицу, правда, сынок? Она ведь только добра нам желает, а твоя… эта… перебьется, не сахарная, не растает! — голос свекрови, Галины Михайловны, доносился из кухни, приглушенный, но до боли узнаваемый в своих елейно-ядовитых интонациях. Карина застыла в прихожей, не выпуская из рук пакетов с продуктами. Ключ в замке она повернула бесшумно — привычка, выработанная годами жизни с «чутким» мужем, которого будил любой шорох. Но сейчас эта привычка сыграла с ней злую шутку, превратив в невольную шпионку в собственной квартире. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и тревожно. Она не ждала гостей. Тем более — таких. Галина Михайловна жила за двести километров, в поселке, и её визиты всегда согласовывались за месяц, как стихийные бедствия, к которым нужно готовить бомбоубежище. — Мам, ну тише ты, Каринка скоро придет, — зашипел в ответ Игорь, её муж. В его голосе Карина услышала те самые нотки

— «А куда ты дела мой ноутбук и чертежи?» — тихо спросила я, чувствуя, как холодеют руки, — «Там же проект на миллион!» — «На помойку твои бумажки отнесла, комнату освободить нужно было!» — радостно заявила свекровь, расставляя на полке свои пыльные фарфоровые слоники, — «Теперь здесь будет моя спальня, привыкай, Настенька, к новым порядкам». Я стояла в прихожей своей собственной квартиры, которую мы с мужем купили всего год назад, и не верила своим глазам. Прошло всего десять дней. Десять дней меня не было дома — срочная командировка в Новосибирск, сложный объект, нервы, бессонные ночи. Я мечтала только об одном: вернуться в свою тихую, уютную гавань, принять горячую ванну и заказать любимые суши. Вместо этого я попала в какой-то сюрреалистичный кошмар. Запах. Это было первое, что ударило в нос еще на лестничной клетке. Моя квартира всегда пахла дорогим диффузором с ароматом сандала и бергамота. Сейчас же из-за двери несло жареным луком, старыми вещами и чем-то кислым, напоминающи