Клуб психологини

Марина сидела за кухонным столом, уставившись на недопитый чай. Холодный, как её сердце в эту минуту. Геннадий стоял у окна спиной к ней, плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. – Мне нужно тебе что-то сказать, – его голос дрожал. – Я... я встречаюсь с другой женщиной. Слова повисли в воздухе, словно осколки разбитой вазы. Марина почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Тридцать восемь лет брака. Тридцать восемь лет доверия, поддержки, совместных радостей и горестей. – Сколько ей лет? – спросила она тише, чем хотела. – Тридцать пять. Марина горько усмехнулась. Конечно. Ей шестьдесят, морщины у глаз, седые пряди в волосах, а он... он выбрал молодость. Свежесть. Новизну. – И что дальше? Геннадий повернулся. Его лицо было серым, измученным, но в глазах читалась решимость. – Я ухожу. К ней. Мне нужно попробовать быть счастливым. – А я? – голос Марины дрогнул. – Разве я не делала тебя счастливым? – Ты хорошая женщина, Марина. Очень хорошая. Но... мы просто привыкли друг к друг

Татьяна закрыла глаза и глубоко вздохнула. Утро выдалось кошмарным — сначала презентация провалилась, потом начальник устроил разнос перед всем отделом. Голова раскалывалась от стресса и недосыпа. — Мне нужен кофе, — пробормотала она себе под нос, направляясь к маленькому кафе на углу. "Маленький островок спокойствия посреди рабочего урагана", — так она называла это место. Здесь можно было выдохнуть, привести мысли в порядок, забыть на полчаса о дедлайнах и отчетах. Татьяна заказала латте и заняла столик у окна. За стеклом медленно плыли прохожие, а внутри царила атмосфера размеренной суеты. Кто-то торопливо листал газету, кто-то что-то печатал в ноутбуке. — Не может быть... — вырвалось у неё шепотом. Сердце екнуло и забилось где-то в горле. За столиком в дальнем углу сидел её муж. Александр. Её Саша, который сегодня утром жаловался на загруженность и говорил, что весь день проведет в офисе. — Что он здесь делает? — Татьяна невольно сжала чашку так крепко, что костяшки побелели. Но ш

Николай затягивал ремень сумки с последней силой, словно пытался удержать остатки своей прежней жизни. Пятьдесят девять лет — солидный возраст для кардинальных перемен, но разве сердце знает календарь? — Я ухожу, — произнёс он в пустоту коридора, где эхо его слов отражалось от стен, покрытых семейными фотографиями. Надежда стояла у кухонного окна, наблюдая, как соседка развешивает бельё. Её руки машинально перебирали кухонное полотенце — привычка, выработанная за тридцать семь лет замужества. — Слышу, — ответила она, не оборачиваясь. Какая странная сцена! Он ждал слёз, упрёков, может быть, даже истерики. А получил... что? Безразличие? Или это была особая форма достоинства, которую он никогда не понимал в своей жене? — Надя, ты же понимаешь, что так больше нельзя? Теперь она повернулась. Лицо спокойное, только глаза... глаза были как у человека, который долго боролся с болезнью и наконец принял неизбежное. — Понимаю, Коля. Понимаю лучше, чем ты думаешь. Он поставил сумку на пол. Неуже

— Что ты сказал? — прошептала она, не поворачиваясь. — Ты прекрасно слышала, — голос Игоря звучал равнодушно, будто он комментировал погоду. — Считай, что тебя здесь больше нет. Тридцать пять лет брака рухнули в одну секунду. Из-за чего? Из-за того, что она посмела возразить ему насчёт покупки новой машины? Или из-за того, что предложила съездить к сыну на выходные? — Игорь, что происходит? — Марина наконец обернулась, её лицо побледнело. — Мы же просто обсуждали... — Обсуждали? — он усмехнулся. — Ты мне указываешь, что делать с моими деньгами, куда ехать, с кем встречаться. Достало. Сковородка выскользнула из её рук и упала на пол с грохотом. Яичница разлетелась жёлтыми брызгами по кафелю. — Я просто хотела... — начала Марина. — Ничего ты не хотела. Ты привыкла командовать, — Игорь встал из-за стола, даже не взглянув на разбитую посуду. — Я иду на работу. И да, убери за собой. Дверь хлопнула, и Марина осталась одна среди осколков и своих разрушенных иллюзий. Пятьдесят восемь лет жиз

Андрей стоял перед знакомой калиткой, словно перед пропастью. Двадцать восемь лет он переступал этот порог как хозяин, а теперь? Теперь он гость. Нежеланный гость в собственном доме. — Что ты там застыл? — крикнула соседка Клавдия Петровна, высунувшись из окна. — Дома-то никого нет, или как? — Есть, есть, — буркнул Андрей, нащупывая в кармане ключи. Но ключи он так и не достал. Дверь распахнулась сама. — А, это ты, — Валентина стояла на пороге в новом халате. Когда она успела купить новый халат? Синий, в мелкий цветочек. Андрей такого не помнил. — Заходи, раз пришёл. Голос жены звучал ровно, без привычной дрожи. Даже странно как-то. За двадцать восемь лет Валя научилась встречать его по-разному: с упрёками, со слезами, с надеждой, с разочарованием. Но вот так — спокойно и отстранённо — никогда. — Я за вещами, — пробормотал он, стирая ноги о коврик. Зачем стирает? Дурацкая привычка. — Знаю. Ирина предупредила. Дочь предупредила? Когда они успели созвониться? И почему дочь вдруг стала

Дверь закрылась за последними гостями с характерным щелчком замка. Я прислонилась к ней спиной и выдохнула. Наконец-то тишина. Но вместо долгожданного облегчения в груди клокотала злость, которую я сдерживала всё это время. – Ну что, Танечка, неплохо прошло! – довольно протянул Виктор, развалившись в кресле и потягиваясь. – Салат оливье особенно удался. И торт тоже ничего. Я смотрела на него и не верила своим ушам. "Салат удался"? Как будто он сам его готовил! А торт "ничего"? Я три дня пекла этот проклятый торт! – Виктор, ты серьёзно? – голос мой прозвучал тише, чем я планировала. – А что? – он удивлённо поднял брови. – Всё же прошло отлично. Гости довольны, мы тоже. Чего ты такая кислая? Кислая! Я обошла вокруг дивана, собирая грязные тарелки. На столе царил настоящий хаос – крошки, пятна от вина, салфетки, которые гости небрежно бросали куда попало. И где же был мой дорогой супруг, когда я одна носилась между кухней и гостиной, подливая чай, убирая посуду, улыбаясь всем? – А где т

Галина долго стояла у окна, глядя на мокрый асфальт октябрьского двора. Дождь барабанил по стеклу — точь-в-точь как её сердце по рёбрам. Пятьдесят восемь лет жизни, тридцать пять из которых — замужем. И вот — пустота. — Галь, ну что ты молчишь? — голос Андрея звучал раздражённо из прихожей. — Я же объясняю нормально: мне нужно побыть одному, подумать о нашей жизни. Она обернулась. Муж складывал рубашки в старый чемодан — тот самый, с которым они ездили в медовый месяц в Сочи. Как иронично! Тогда он упаковывал вещи с улыбкой и планами, а теперь... — Подумать о нашей жизни? — повторила она медленно. — А что тебе мешало думать здесь, дома? — Мешало? — Андрей хлопнул крышкой чемодана. — Мешала рутина! Мешали твои вечные вопросы "как дела", "что на ужин", "не забыл ли лекарства". Понимаешь, я задыхаюсь в этой... в этой обыденности! Галина прикрыла глаза. Обыденность — это её преданность, её забота, её любовь, измеренная завтраками, выглаженными рубашками и бессонными ночами у его постели

Пятьдесят лет — круглая дата. Полвека жизни, тридцать два года замужества, взрослая дочь с внуками. Казалось бы, есть что отпраздновать, есть о чём вспомнить с благодарностью. Но почему же на сердце так тоскливо, словно осень пришла не только за окном, но и в душу? Ирина Николаевна стояла перед зеркалом, поправляя воротник нового платья. Синее, строгое — такое, какое подобает солидной женщине её возраста. Не яркое, не кричащее. Как и вся её жизнь последние годы. — Владимир Сергеевич, ты готов? — крикнула она в сторону спальни, но ответа не последовало. Только шуршание газеты и покашливание. Всё как обычно. Разве что сегодня день рождения, но разве это что-то меняет? Раньше меняло. Раньше он с утра будил её поцелуями, накрывал завтрак в постель, дарил цветы ещё до того, как она успевала проснуться окончательно. — Володя! — повторила она громче, и в голосе уже звучали нотки раздражения. — Иду, иду, — донеслось из спальни. — Что за спешка? Что за спешка? Неужели он забыл? Нет, не мог з

Звук тарелок о стол разносился по кухне размеренно и привычно. Ирина расставляла последние блюда, стараясь не думать о том, сколько часов провела у плиты сегодня. Борщ с мясом, котлеты по-киевски, салат оливье, домашний хлеб... Всё как всегда — идеально, красиво, с душой. — Садись уже, дорогая, — проговорил Олег, не отрывая глаз от телефона. — Всё выглядит замечательно. Ирина опустилась на стул, незаметно размяв затекшую поясницу. Пятьдесят восемь лет — возраст, когда каждое движение отзывается в теле, особенно после трёхчасового марафона на кухне. Но разве об этом можно говорить? Разве кто-то заметит? — А где мама? — спросила она, окидывая взглядом стол. — Я же просила позвать её к ужину. — Сейчас придёт, — махнул рукой Олег. — Кстати... Он замялся, и что-то в его интонации заставило Ирину насторожиться. За тридцать пять лет брака она научилась различать все оттенки его голоса. Это было то самое «кстати», которое предвещало неприятности. — Что такое? — осторожно поинтересовалась она