Ирина Ас.

Звонок раздался, когда Алёна уже взялась за ручку двери, одетая в чёрное узкое платье. Игорь стоял сзади, дыша ей в затылок нетерпением и дорогим парфюмом. Билеты в оперу, на премьеру, которую он с трудом достал, лежали в его кармане. Они опаздывали, и это приводило Игоря в тихую ярость. – Ален, я не намерен слушать первый акт из фойе, — психовал муж. — Не отвечай на звонок. Но Алёна уже поднесла аппарат к уху, и долгожданный поход в оперу отошел за второй план. Голос отца в трубке звучал, как сипящий шёпот. – Твоя мать… Она ушла от меня. Алёна медленно повернулась к мужу. – Пап? Что… Что значит «ушла»? На дачу? К подруге? – Ушла от меня совсем. С вещами. Сказала… сказала, что всё кончено, что у неё есть другой. Игорь, прочитав на лице жены катастрофу, сделал шаг вперёд. Его раздражение мгновенно испарилось, сменившись внимательностью. – Проблемы? — коротко бросил он. – Мама… мама ушла от папы, — выдавила Алёна. Слова казались абсурдными, они не складывались в реальность. – Не мож

Марина стояла в церкви, и тяжелый взгляд богородицы со старой иконы падал прямо на нее. В тридцать семь она была похожа на тлеющий фитиль — худое, почти сухое тело, напряженные руки, стиснутые в замок, и беззвучное движение губ, на котором застывали одни и те же слова: «Господи, дай. Пожалуйста, дай». Каждую субботу она приходила в этот полутемную церквушку на окраине города, ставила тонкие восковые свечи к образам и выстаивала службу до последнего благословения. Она не просила богатства, не молила о карьере для мужа, не вымаливала здоровья стареющим родителям. Только одно: ребенка. Крика в ночи, запаха детской присыпки, коляски в прихожей. Все подруги уже прошли этот путь, у кого-то дети ходили уже в вуз, а она все стояла и выпрашивала свое счастье. Казалось, что в мире не осталось справедливости. Они с Олегом сдавали анализы, проходили обследования, лечились у лучших специалистов в областном центре. Диагнозы звучали обнадеживающе: «Практически здоровы. Есть небольшие нюансы, но он

Катя закинула ногу на ногу, чувствуя, как плетеное кресло неприятно впивается в голую кожу. В доме, за ее спиной, грохотала посуда, это Марина, ее старшая сестра, заканчивала убирать после воскресного обеда. Грохот был сильный, почти яростный. Катя знала этот звук — звук накопленной, никому не высказанной усталости. Усталости от троих детей, от вечного беспорядка, от жизни, которая катилась по рельсам, проложенным десять лет назад. Сам виновник этой тихой войны сидел напротив Кати, откинувшись на спинку стула, и смотрел куда-то в сторону темнеющего сада. Артем, муж Марины. Три года назад, когда Катя, свежеиспеченный дизайнер, переехала в их город, именно он стал ее проводником, спасательным кругом. Он помог найти работу в своей фирме, улаживал бюрократические проблемы, смеясь говорил: «Расслабься, Кать, все решаемо». Они болтали обо всем: о кривых макетах и тупых клиентах, о новых сериалах и абсурде жизни. Никаких намеков, просто понимание, легкое, как дым. Артем был якорем, а он

Игорь смотрел, как лунный свет скользит по щеке жены. Оля спала, а он лежал и думал о сестре, о Людмиле. Она была младше его на семь лет, но все держалось на ней. Не на Пашке-прагматике и не на нём, Игоре-мечтателе, а именно на этой хрупкой женщине с тихим голосом и стальной волей. После смерти родителей, которые ушли друг за другом в течение двух лет, именно Мила не дала им расползтись по своим углам. Она звонила каждое воскресенье, помнила дни рождения всех племянников. Организовывала поездки на родительскую дачу в Сосновке, где воздух пахнет хвоей и детством. Она была тем самым клеем, который скрепляет семью. Его размышления разорвал звонок, прозвучавший в тишине ночи оглушительно громко. На часах светились цифры 02:17. Звонил Паша. Голос был не просто встревоженным, брат был в панике. — Игорь… Милу скорая забрала. Инсульт, кажется. Обширный. Всё… Всё очень плохо. Оля проснулась мгновенно, будто и не спала. Увидев лицо мужа, она вскочила, уже нащупывая ногами тапочки. Но Паша, с

Она стояла на кухне и смотрела в чёрное стекло ночного окна, где отражалось её собственное искажённое страданием лицо. В ушах всё ещё звенел голос Яны, хриплый от слёз, полный беспомощности и доверия, которого она, Маша, уже не заслуживала. Это доверие было разбито вдребезги сейчас, сегодня, в этот мерзкий осенний день, который начался так хорошо. Они знали друг друга, кажется, всегда. С самого первого урока в первом классе, когда рыжеволосая, веснушчатая Яна поделилась с тихой Машей ластиком. Они вместе прошли через всё: первые влюблённости и предательства мальчишек, ссоры с родителями, поступление в вузы, свадьбы, роды. Их дружба казалась Маше гранитным монолитом в бурном море жизни. Яна была её человеком. Той, кому можно позвонить в три ночи и шёпотом сказать: «Мне плохо», не боясь услышать в ответ ворчание или равнодушие. А теперь… Теперь всё кончено. И виновата в этом сама Маша и её дочь. Идея навестить Яну пришла спонтанно. С утра навалилась тоска. Дочь, Кристина, сидела в

Зима выдалась странная, нерешительная. До самого конца декабря земля была похожа на грязное одеяло, и ни снега, ни мороза, только бесконечный штормовой ветер, гнувший голые ветви ивы под окнами и нагонявший тоску. Катерина смотрела на это уныние и отчаянно хваталась за предновогоднюю суету, как за спасательный круг. Она чувствовала, что если не создаст праздник сама, то эта серая мгла затянет их маленький мирок. И она создавала. С утра тридцать первого декабря её кухня превратилась в командный пункт. Пахло корицей, мандаринами и терпким маринадом для шашлыка, который Александр, её муж, всё же обещал приготовить на улице, если, конечно, не пойдет дождь. На столе росла гора салатов — оливье, селедка под шубой, винегрет, крабовый. В духовке дожидался своего часа гусь, а на балконе стоял холодец и торт «Прага». Дети, восьмилетний Тёма и одиннадцатилетняя Лиза, носясь по квартире, то и дело забегали на разведку, выхватывая кусочек сыра или ложку только что приготовленного соуса. Их смех

Боль была ужасной. Она заполняла все, стирая границы между телом и сознанием. Света в родзале было слишком много, он резал опухшие веки, отражаясь от белых кафельных стен. Семнадцатилетняя Таня, сжав зубы, издавала низкий стон, больше похожий на рычание затравленного зверя. Ее пальцы, белые от напряжения, впивались в руку матери. Крепкую, прохладную, с выпуклыми венами на тыльной стороне. – Дыши, Танюша, дыши! Не зажимайся! – голос Галины Петровны пробивался сквозь туман боли, как луч сквозь толщу воды. Он звучал непривычно мягко, почти нежно. – Все хорошо, я с тобой. Вот-вот, еще немного. Таня мутным взглядом нашла ее лицо. Мама была бледна, но ее губы были решительно сжаты, а глаза не отрывались от лица дочери. Взгляд матери мелькнул где-то на краю сознания Тани, но тут же его смыло новой, чудовищной волной схватки. – Не могу! – закричала она животным воплем. – Мама, вытащите ее из меня! Не хочу больше! – Молчи, дура! – резко осадила ее Галина, и на секунду в голосе прозвучала з

Всё началось с кухонной плиты. Вернее, с её отсутствия. Когда Катя впервые переступила порог квартиры Максима, её поразила не развешенная по стульям мужская одежда и не бардак в гостиной, а именно эта зияющая дыра на кухне, завешанная клеёнкой с каким-то дурацким рисунком под малахит. – Где плита? – спросила она, ставя на пол сумку с продуктами, из которой торчал багет и листья салата. Она пришла готовить романтический ужин, такой, чтобы запомнился. Они встречались полгода, и для неё, двадцатисемилетней Кати, это был первый по-настоящему серьёзный роман после череды нелепых связей. Максим, снимавший кроссовки у вешалки, мотнул головой в сторону кухни. – Да вон, сынишка, Костик что-то там крутил, газ поджёг случайно. Год назад, когда ещё с Ириной жили. Чудом не взорвалось, но плиту спалил капитально. Новую всё руки не доходят купить. Он произнёс это так буднично, словно речь шла о сломанной розетке. Катя замерла. У Макса есть сын! Она, конечно, знала. В анкете на сайте знакомств та

Старая женщина не выходила. Комната — бывшая кладовка, шесть квадратов между кухней и санузлом — стала её вселенной, сузившейся до размеров кровати, тумбочки с пузырьками и вида на застеклённый балкон, заваленный хламом. Дверь в эту каморку теперь всегда была приоткрыта ровно настолько, чтобы можно было просунуть руку с тарелкой или услышать кряхтенье. Выйти — означало увидеть мир, который её больше не ждал, столкнуться с брезгливым взглядом дочери, с шумом телевизора, который резал слух. Марфа Степановна сидела на краю кровати, запустив пальцы в колючее одеяло из верблюжьей шерсти, и смотрела в серый прямоугольник двери. За дверью топали, смеялись. А она боялась порога своей комнаты, как ребёнок боится края бездны. Там, за дверью, была другая жизнь — жизнь её дочери Лены, зятя Генки и маленького Стёпы. Там гремели кастрюлями, кричал младенец, хлопали межкомнатные двери. Там было слишком много воздуха, слишком резко пахло жареной картошкой и детской присыпкой, слишком громко звучали

Ольга считала, что тишина после бури — самая обманчивая вещь на свете. Она не приносила успокоения, а лишь глубже загоняла осколки конфликта внутрь. Последние пять месяцев её жизни были именно такими — видимостью затишья, где каждый взгляд, каждая недомолвка с мужем были накалены. А началось всё в душный июльский вечер на кухне её свекрови, Веры Семёновны. Вера Семёновна была женщиной, словно из гранита. Именно гранит: холодный, твердый, незыблемый в своей уверенности, что мир держится на трёх китах: порядок, дисциплина и непререкаемый авторитет старших. Её квартира была законсервированным миром середины восьмидесятых: тяжёлая мебель из светлого дуба, кружевные салфеточки на каждой горизонтальной поверхности, ковёр с невнятным орнаментом на стене и запах — непонятный, состоящий из лаврового листа и старого паркета. Ольга с мужем Кириллом приехали в гости с маленькой Аришей. Девочке только-только исполнилось десять месяцев, и она, цепкая и любопытная, как любая нормальная кроха в её в