Предыдущая публикация
Фильтр
Утром я вышел во двор и увидел, что все соседи стоят у заборов и молча улыбаются мне.
Я проснулся не от звука, а от холода.
Дом выстыл до костей. Изо рта шел густой пар, хотя котел гудел на полную мощность. Термометр в комнате показывал плюс пять. За окном — минус тридцать пять.
Но пугала не температура. Пугала тишина.
В деревне абсолютной тишины не бывает. Собаки, скрип снега, гул проводов, вороны — фон есть всегда.
А тут — вакуум. Словно мир поставили на паузу. Или накрыли стеклянным куполом. Я подошел к окну, ногтем соскреб толстый слой инея со стекла.
Напротив, у покосившегося забора, стоял сосед, дядя Паша.
В одной расстегнутой фланелевой рубашке. На его седой груди иней лежал коркой.
Он стоял по стойке смирно. И он улыбался.
Это не была улыбка человека. Знаете, как выглядит лицо, когда кожу тянут рыболовными крючками к ушам?
Губы растянуты так, что лопнули в уголках. Десны обнажены и побелели от мороза. Зубы стиснуты до скрежета. Глаза вытаращены, слезные каналы замерзли, превратив зрачки в ледяные шарики. Я перевел взгляд.
У соседнего дома стояла тетя Валя. В ха
Показать еще
Я живу на третьем этаже, и под моим окном — бетон. Но ночью кто-то начал биться в стекло снаружи.
Я проснулся не от звука, а от холода.
Дом выстыл. Хотя котел работал на полную, изо рта шел пар. Термометр в комнате показывал плюс пять. За окном — минус тридцать пять.
Но пугала не температура. Пугала тишина.
В деревне тишины не бывает. Собаки, петухи, скрип снега, гул проводов — фон есть всегда.
А тут — вакуум. Словно мир поставили на паузу. Я подошел к окну, соскреб ногтем иней со стекла.
Напротив, у покосившегося забора, стоял сосед, дядя Паша.
В одной расстегнутой рубашке. На груди седые волосы покрылись инеем.
Он стоял по стойке смирно. И он улыбался.
Это не была улыбка человека. Знаете, как выглядит лицо, когда кожу тянут плоскогубцами к ушам?
Губы растянуты так, что лопнули в уголках. Десны обнажены и побелели от мороза. Зубы стиснуты. Глаза вытаращены и не моргают, слезные каналы замерзли. Я перевел взгляд.
У соседнего дома стояла тетя Валя. В халате. Босиком на снегу. Ступни уже посинели, но она стояла неподвижно, как манекен.
И та же чудовищная, широкая гримаса.
Они смотре
Показать еще
Ночью к моему дому пришли волки. Они не выли, а просили пустить их погреться голосами моих умерших соседей.
Первое, что я почувствовал, — это несоответствие.
Мозг отказывался соединять картинку и звук.
Я смотрел в щель между ставнями. На улице, в голубоватом отсвете луны, у моего крыльца сидел зверь. Крупный, с свалявшейся шерстью на холке, худой после голодной зимы. Волк.
Но звук, который он издавал, не мог принадлежать звериной глотке. — Открой... — прохрипело существо.
Звук был влажным, булькающим. Словно кто-то пытался говорить, набрав в рот камней.
— С-с-спички... Есть? Я сполз по стене на пол, сжимая холодный ствол двустволки так, что побелели костяшки.
В этом голосе, искаженном звериной анатомией, я узнал соседа. Того самого, которого мы всем миром снесли на погост две недели назад.
В голове мелькнула дикая, иррациональная мысль: «У зверей нет голосовых связок для речи. Это невозможно».
Но за стеной снова зашуршал снег. Скрипнули ступени крыльца. Тяжелое тело навалилось на дверь, царапая дерево когтями. Не агрессивно. А так, как скребется собака, просясь в тепло. — Холодно, Сережа, —
Показать еще
Я пошел к реке ночью, чтобы обменять свои долги на удачу. Теперь у меня есть золото, но я гнию заживо в лесу.
У каждого в жизни бывает момент, когда понимаешь: это край. У меня этот край измерялся конкретной цифрой — двенадцать миллионов долга. Бизнес прогорел, партнеры исчезли, а кредиторы перешли от звонков к визитам. Я вывез семью в глушь, в старый бабушкин дом, надеясь пересидеть, придумать выход.
Но выхода не было. Жена плакала по ночам, дочка начала заикаться от любого стука в дверь. Местные старики старались не говорить про то место. Называли его просто — Брод.
— Там меняют, — сказал мне однажды сосед, когда я, выпив лишнего, пожаловался на жизнь. — Не душу продают, нет. Это сказки. Там обмен идет. Ты отдаешь свою ношу, а получаешь то, чего тебе не хватает. Только помни: назад отыграть нельзя. Я пошел туда в октябрьскую полночь.
Река в этом месте была широкой, черной и ледяной. Вода пахла тиной и старым железом.
Я вошел в воду по колено. Холод обжег ноги, но отчаяние жгло сильнее.
— Я готов отдать всё, что у меня есть! — крикнул я в темноту леса на том берегу. — Забери мои проблемы. За
Показать еще
Я подсмотрел, что делают соседи в бане. Они снимали кожу, чтобы проветрить то, что находится под ней.
Дед умер странно. Фельдшер в районном центре написал в заключении «острая сердечная недостаточность», но соседка, звонившая мне, шептала в трубку другое.
— Он на ходу умер, Егорушка. Бревна таскал для бани. Шел, нес сосну на плече, да так и застыл. Упал уже мертвым, а бревно из рук не выпустил. Пальцы разжать не могли, пришлось вместе с деревом в телегу грузить. Сила в нем была... нечеловеческая под конец. Деревня встретила меня мертвой тишиной.
Была глухая зима, мороз давил под двадцать пять. В такую погоду в обычных селах жизнь замирает.
А здесь кипела работа.
В утренних сумерках я видел, как сосед, семидесятилетний дядя Миша, колол дрова. Он был в одной расстегнутой рубашке. Пар от него не шел. Топор в его руках летал с пугающей, механической скоростью. Тюк. Тюк. Без одышки, без пауз. Я поселился в дедовом доме.
Внутри пахло не старостью и лекарствами, как я ожидал. Пахло сырой, жирной землей и чем-то приторно-сладким, как переспелая груша.
Я начал разбирать вещи. Дед был нелюдимым
Показать еще
Утром я нашел на могиле дяди дыру, вырытую изнутри. Следы вели в мой дом, а на кухне была вымыта посуда.
Погост стоял на высоком холме, продуваемый всеми ветрами. Почва здесь была тяжелая — жирная, липкая глина, которая зимой застывала в камень.
Дядьку Матвея мы похоронили вчера.
Он был человеком тяжелым. Жил бирюком, порядок любил до зубовного скрежета. Если чашка стояла ручкой не в ту сторону — скандал. Если на коврике в прихожей пятнышко — лекция на час. Я, его единственный племянник, терпел. Дом у дядьки был добротный, пятистенок.
«Помру — всё твоим будет, Артем, — хрипел он незадолго до конца. — Только хозяйство не развали. Порядок блюди. Я и с того света проверю». На следующее утро я пошел на кладбище проверить венки — ночью был сильный ветер.
Подошел к ограде и встал как вкопанный.
Свежий холм, еще не прикрытый снегом, был разворочен.
Это не звери. Лисы роют сбоку, хаотично.
Здесь же в центре могилы зияла дыра. Глина была разбросана вокруг крупными, влажными комьями. И разбросана она была веером — изнутри. Словно кто-то огромный и сильный пробил себе путь наверх, расталкивая мерзл
Показать еще
Я проснулся и потянулся к телефону, но жена схватила меня за руку. «Не включай экран, оно реагирует на свет».
Я проснулся не от звука, а от его отсутствия.
В три часа ночи в многоквартирном доме всегда есть фоновый шум: гудение лифта, шум воды в трубах, далекий гул машин. Но сейчас тишина была ватной, плотной, словно квартиру упаковали в пенопласт.
Я повернулся к жене.
Марина лежала на спине, поверх одеяла. Её глаза были широко открыты и смотрели в потолок.
В полоске лунного света, пробивавшегося сквозь шторы, её лицо казалось гипсовым.
— Мариш? — шепнул я.
Она не моргнула.
Грудная клетка не двигалась. Я прислушался — дыхания не было.
Меня окатило ледяной волной.
Инсульт? Остановка сердца? В двадцать восемь лет?
Паника ударила в голову. Я дернулся к тумбочке, где лежал смартфон, чтобы включить фонарик и вызвать скорую. Моя рука нащупала холодный корпус телефона. Я уже занес палец над экраном, чтобы разблокировать его. В этот момент её рука выстрелила.
Ледяные пальцы сомкнулись на моем запястье. Хватка была такой силы, что я чуть не вскрикнул.
Я посмотрел на нее.
Она всё так же смотрела в пото
Показать еще
Я приехал в заброшенный дом, где 10 лет нет электричества. Люстра горела, потому что ток шел не из розетки, а из хозяина.
Этой зимой в деревне было тихо, как в вакууме. Я работал в аварийной бригаде районных электросетей уже пятнадцать лет. В январе, когда морозы ударили под минус тридцать пять, сети начали сыпаться по всему району. Провода звенели и лопались от натяжения, старые трансформаторы не выдерживали нагрузки. В этот поселок меня отправили одного. Заявка висела уже три дня, но была странной. Диспетчер сказал: «Там бабка звонила, говорит, у соседа свет горит ярко, спать мешает. А по документам дом отключен за неуплату три года назад».
Я приехал к сумеркам. Снег под колесами «буханки» хрустел так, что закладывало уши. Деревня была полумертвой. Жилых домов раз-два и обчелся, остальные — черные срубы, по самую крышу заваленные сугробами. Нужный дом стоял на отшибе, у самого леса. Двухэтажный, когда-то богатый, а теперь покосившийся особняк с заколоченными окнами первого этажа.
Именно на него и жаловались.
Я заглушил мотор и вышел. Мороз сразу прихватил лицо.
Я посмотрел на столбовую опору, от которо
Показать еще
загрузка
Показать ещё