Балаково-24

Я каждый год вешаю гирлянду молча. Дети смеются, спорят, куда посадить звезду, кто-то ищет скотч, кто-то — вторую батарейку. А я в какой-то момент всё равно замираю и делаю вид, что мне просто соринка в глаз попала. Потому что в этой тишине между щелчком выключателя и первым теплым светом лампочек снова появляется папа. Он всегда появлялся некстати — так мне казалось. В детском саду на утренниках он приходил раньше всех и садился сбоку, возле ёлки, словно его поставили охранять игрушки. На коленях — потертая, тяжёлая гармонь в коричневом футляре. Папа был невысокий, плотный, с ранней «проседью» в висках и таким лицом, будто ему постоянно неловко за то, что он вообще существует в кадре. И самое обидное — он никогда не был пьяницей, никогда не валялся под забором, не устраивал скандалов. Он просто был… неказистый. И нос у него был ярко-розовый, словно его натирали наждачкой, а не холодом. Мама говорила: «Сосуды близко, что ты хочешь». А дети говорили проще. Когда кому-то хотелось обидет

— Кузьмина! — Нина Сергеевна подняла ладонь, будто в аудитории внезапно стало опасно громко. — Повтори, о чём я сейчас говорила. Белокурая Лера с аккуратной косой поднялась слишком медленно — так встают не из-за лени, а когда мысли не здесь. — Вы… говорили… — она замялась, и стыд залил лицо от ключиц до висков. Нина Сергеевна могла бы сказать строго и правильно: “сессия рядом”, “соберись”, “потом будешь краснеть”. Но она увидела: Лера не дерзит. Её как будто унесло в сторону — и она не может вернуться по команде. — Лера, пора, — сказала преподаватель спокойно. — Что с тобой происходит? — Весна, — выдохнула Лера, и это прозвучало как оправдание и как приговор одновременно. С задних рядов, естественно, прилетело: — Кузьминой весна — это Дёмин из четыреста двадцать первой! Кто-то прыснул, кто-то громко зашуршал тетрадью, кто-то радостно заёрзал: наконец-то не формулы, а жизнь. Лера подняла подбородок — неожиданно упрямо. — Не весна. Судьба. И аудитория вспыхнула спором, как сухая трава:

Повестка лежала на столе, как чужая ладонь: плоская, холодная, уверенная в своём праве. Остров Сите был залит утренним светом, а у Мадлен Роше внутри — как будто кто-то выключил электричество пятнадцать лет назад и так и не включил. Она пришла в Дворец правосудия заранее. Села на лавку у двери зала, сложила руки на коленях и смотрела на свои перчатки. Слишком белые для такого дня. Слишком аккуратные для того, что она сделала. Ей было двадцать восемь, когда она впервые услышала по телефону: — Это мадемуазель Роше? Медсестра? — Да. — Вас приглашают на работу. В дом месье Вальмона. Через час. Адрес продиктую. Она даже не спросила: «Какого Вальмона?» — потому что Париж и так шептал это имя. Романы, которые никто не видел до выхода. Подпись — и ни одной фотографии. Только слухи: что он уродлив, что он гениален, что он живёт как затворник, что он никогда не выходит из дома. На Монмартре она долго плутала по дворам, пока не нашла старый особняк, спрятанный так, будто он сам стыдился своего

Белый электрокар встал у входа в усадьбу так тихо, что сначала его никто и не заметил. Заметили — когда из него вышла женщина в идеально сидящем костюме и пошла прямо ко мне, через гостей, будто у неё на это есть право. И у неё оно было. Я узнала её по походке ещё раньше, чем по лицу. Такое узнаёшь не глазами — животом. Марианна. Три года назад она взяла у меня 7 500 евро и растворилась так чисто, что в какой-то момент я начала сомневаться: а была ли вообще эта дружба, эти студенческие ночи, эта общая кружка, которую мы делили пополам, когда не хватало на вторую? Сейчас она шла ко мне — в день моей свадьбы — и улыбалась так, будто между нами не пропасть, а пауза на рекламу. — Поздравляю, Селин, — сказала она тихо и вложила мне в ладонь плотный кремовый конверт с восковой печатью. — Не бойся. Открой потом. «Потом» не получилось. В свадьбах вообще плохо работает слово «потом»: всё случается сейчас, на глазах у людей. И этот конверт был слишком тяжёлый для простого поздравления. Жюль ряд

— Лер, пива будешь? — протянул Вадик, уже взрослый, уже с пушком над губой и с тем особым видом, когда ему кажется, что он главный во дворе. Лера стояла у бетонной беседки, держа в руках пакет из магазина. Пакет был тяжёлый, пальцы покраснели от ручек, но она не переставляла его с руки на руку — терпела, как будто так и надо. — Не. — А чего? — Не хочу. Вадик усмехнулся и, как обычно, решил добить: — Да ты вообще… не как все. Ты такой и родилась, такой и помрёшь. Лера посмотрела на него — не обиженно, не зло, а как будто пытаясь понять, зачем человек сам себе делает гадость. — После вас, — сказала она и улыбнулась своей «неправильной» улыбкой — чуть поздно, чуть не туда, но честно. — Я на это дома насмотрелась. Парни заржали. Девчонки прыснули, будто им стыдно, но смешно. Вадик кинулся дальше: — Это ж не пить, как твой батя. Это просто пиво. Ну-ка, сбегай ещё. Ты же у нас… ответственная. И вот тут случалось то, что всегда случалось. Лера кивала, брала деньги — и шла. Не потому что «д

Телефон у меня тихий. Не тот «тихий», когда ты занят и счастлив, а тот, где тишина как ответ. Взрослые дети за последние десять лет почти не общаются: иногда короткий звонок на день рождения — и снова пауза на месяцы. В первое время я воспринимал это как личное поражение. Потом — как наказание. Потом — как приговор. А в какой-то момент поймал себя на странном: я перестал ждать, что они «вот-вот одумаются», и впервые за много лет почувствовал… воздух. Не радость в лоб, а возможность жить, не держась руками за закрытую дверь. Я не стал «мудрецом», который всех простил. Я просто устал биться головой об стену и однажды — отступил на шаг. И увидел, что за спиной у меня ещё есть жизнь. 1) Самая выматывающая работа — ждать Годами я делал одно и то же: прокручивал разговоры, которые не случились. Составлял в голове идеальные реплики, которые «надо было сказать». Злился на их молчание. Злился на себя за злость. Выкручивал внутри один и тот же узел, пока он не начинал болеть физически. Вроде

— Маринка — дура дурой, — трещали у колодца, будто воробьи в пустой кормушке. — Кому она там нужна? Четверо… да ещё без бабы в доме. Отработает она себе руки в кровь, да и всё. Я шла мимо с пакетом муки и сахаром на дне, слушала и не слушала. Слова у них всегда одинаковые: сегодня про меня, завтра про другого. Только они не видели того, что я видела ночью. На снегу под моим окном тянулись маленькие следы. Не тропинка — ниточка, как если бы кто-то рисовал пальцем по муке. От соседского крыльца — ко мне. Я ещё тогда не знала, что эти следы не дадут мне больше жить «как раньше». Да и «раньше» у меня толком не было. В городе я прожила двадцать лет. Формально — с мужем. По факту — между его отсидками. Когда мы женились, Игорь был «городской парень», смешливый, ловкий, с голосом, от которого у меня внутри всё подпрыгивало. А потом в нём будто переключатель щёлкнул: то он «свой», ласковый, руки у него тёплые, и даже лысина наметившаяся кажется смешной, домашней… то через неделю у него глаза

— Вер, ты совсем с ума съехала? — сестра даже не поздоровалась. — У тебя внуки уже портфели таскают, какая свадьба? Я держала телефон так, будто он мог укусить. Смешно: в шестьдесят я операции не боюсь, хоронить умею, счета оплачивать — хоть с закрытыми глазами. А вот сказать родной сестре: “я выхожу замуж” — оказалось страшнее. — Оля, — говорю спокойно, хотя внутри всё дрожит, — через неделю мы с Генкой расписываемся. Я просто… хотела, чтобы ты узнала от меня, а не из чужого рта. Сестра шумно втянула воздух. — Год прошёл, как Пашку похоронили… — и голос у неё стал такой, будто я свечку на поминках задулa. — И ты уже “расписываемся”. Вот тут меня и сорвало. Не криком — наоборот, холодом. — Оля, назови мне цифру. Через сколько месяцев мне положено снова улыбаться, чтобы не быть “плохой”? Через сколько — чтобы тебя не корёжило? — Ну… — она замялась. — Для приличия… лет пять. Я даже не сразу поняла, что она это всерьёз. — То есть я должна Генке сказать: “приходи через пять лет”? — спроси

— Екатерина Сергеевна, “тяжёлая” едет! — в кабинет влетела медсестра Лида, даже не постучав. — Женщина, двадцать пять. Грудная клетка. Давление падает. Артём сказал: до нас могут не довезти. Екатерина Сергеевна не ответила сразу — только поднялась, аккуратно подтянула рукав халата и на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Левая нога ныла с утра, как обычно перед переменой погоды. Старый привет из той жизни, где она бегала не по коридорам, а по разбитым дворам, и на земле валялось слишком много того, что уже не вернуть. — Готовим операционную, — ровно сказала она. — Кровь — на всякий случай. И тёплое одеяло. Быстро. Она накинула поверх халата короткую куртку — выходить навстречу “скорой” было привычкой: так проще понять по лицам, по рукам, по тем самым секундам, которые потом решают всё. На улице тянуло сыростью, деревья держали последние листья из упрямства, не из силы. Небо висело низко, как крышка. “Пойдёт мелкий дождь. Или снег. Вот и ноет”, — мелькнуло у неё. Скорая резко тормоз

Она лежала поперёк асфальта, как брошенная кукла. Белое платьице — мятое, грязное, мокрое после дождя. Руки вдоль тела. Глаза — огромные, голубые, не детские, будто кто-то взрослый смотрит изнутри и терпеливо ждёт, когда ты догадаешься. Я сначала даже не понял, что это живой человек. Пакет с продуктами в руке, ключи в кармане, мысли про своё — и вдруг эта белая точка на серой дороге. И она моргнула. Во мне что-то щёлкнуло, и я заорал так, что самому стало страшно: — А ну вставай, дурында! Пакет вылетел из рук, я рванул к ней — и в этот же момент на повороте показался грузовик. Он шёл с горки, тяжёлый, не игрушечный. Даже если водитель и увидит — не факт, что успеет. Я летел, как будто это моя дочь, как будто это мой долг, как будто мне есть что исправлять. А девчонка — представляешь? — прыснула со смеху, вскочила и понеслась к обочине, только сандалии сверкают. Грузовик протянул мимо, затормозил где-то дальше. Я остановился, выдохнул так, будто из меня вытащили камень. Она уже на трав