Деревенские рассказы (Ольга Райтер)

В деревне Подзапрудье свадьбы были главным, если не единственным, культурным событием. А уж свадьба у Марфы Петровны, вдовы и самой хозяйственной женщины на три села, и вовсе обещала стать эталоном. Выйти замуж собиралась её дочь, Люба, девушка статная, румяная, с руками, способными и тесто месить, и корову доить, и, как шептались злые языки, мужа за вихор оттаскать при случае. Жених же был городской — Григорий, инженер из райцентра, человек тонкой душевной организации и неизбалованный деревенским размахом. Марфа Петровна готовилась к торжеству как генерал к наступлению. За месяц до события в её доме запахло маринадом и солёными грибами. — Всё должно быть шикарно! — гремела она, водружая на стол двадцатилитровый бак с мочёной брусникой. — Чтобы этот городской шкет понял, в какую семью входит! Люба, кротко помешивая варенье в тазу, в ответ вздыхала: — Мама, мой Гриша — человек очень простой. Ему бы скромно, по-семейному… — Молчи! — оборвала её мать. — «Скромно» — это у них, в ихних

Сельский клуб в деревне Заречное, действительно, был последним очагом культуры — и то говорили, что очаг этот едва тлеет. Здание послевоенной постройки с потрескавшейся штукатуркой, скрипучим полом и печным отоплением. Но именно здесь собирались на танцы под патефон, смотрели редкие киносеансы и отмечали праздники. Агафья Степановна, бывшая учительница литературы, первой узнала страшную новость. Председатель сельсовета, заехав за солью в её лавку, обмолвился: «Готовьтесь, Агафья, клуб ваш в убытке. Отопление одно чего стоит! В районе говорят — закрыть.» Весть о закрытии клуба разнеслась по деревне со скоростью ветра. К вечеру у лавки Агафьи собрались женщины — самые активные, те, кто всегда всё организовывал. — Не может быть! — всплеснула руками Марфа, библиотекарь. — Где же мы будем собираться? В магазине? Или на лавочках у колодца? — А молодёжь куда? — добавила Лидия, швея. — Они и так-то в город тянутся, а тут последнее место отнимут. — Спектакль надо поставить, — неожиданно ска

Было предрассветное июньское утро. Туман стелился по низине у реки, но на горке, где стояли два соседских дома, уже было светло. Это был дом Ивана Коваля с массивной, закрытой на амбарный замок кузницей, и дом Сергея Бармина с идеально подметённым двором и покрашенным в ядовито-голубой цвет забором. Между ними – тот самый спорный покос, узкая полоница земли с высокой, уже начинающей желтеть травой. Иван, тяжело ступая, вышел из дома и направился к сараю. Сегодня был день первого покоса. Он отодвинул ржавую щеколду, зашел в прохладный полумрак и потянулся к гвоздю, где всегда висел серп. Иван замер и перевел взгляд со стены на пол — пусто. Он обшарил все углы. Серпа не было. — Так не бывает, — хрипло пробормотал он. — Не бывает! Мужчина вышел из сарая и уставился на соседский дом. Из трубы уже валил дым – Сергей, как всегда, рано топил печь. В голове у Ивана тут же сложилась простая и ясная картина. Бармин! Конечно, это он забрал серп, чтобы сорвать покос и насолить. Не завтракая,

Утро в деревне Подгорное начиналось с мычания коров. Но из хлева Анисьи уже неделю не доносилось привычного нетерпеливого рёва. Тишина там была тягучая, больная. Анисья сидела на завалинке и гладила Зорьку по выступающим позвонкам. Та стояла, опустив голову, лишь изредка вздыхая глубоко и тяжело. — Ну что, родимая, — шёпотом говорила Анисья, — опять не поела? И воду еле тронула... Доктор говорил, печень у тебя, старая ты моя. Лекарства эти, золотые они... все до копеечки отдала. Чем тебя теперь лечить-то? Она вытерла ладонью предательскую слезу. Сбережения, медленно собиравшиеся из продажи яичек и лишнего молока, ушли в один миг на ветеринара из райцентра. А толку — ноль. Зорька угасала на глазах, а с ней угасала и сама Анисья. Без молока, без навоза на огород, без своего куска масла — это была прямая дорога в нищету. В этот момент на дорожке показалась круглая фигура Марфы Игнатьевны. Она шла не спеша, оглядывая грядки женщины оценивающим взглядом. — Анисья! Здравствуй, голубушка!

Тихоновка была деревней, где время текло медленнее, чем ручей в засушливый август. Двести душ, покосившиеся заборы, запах нагретой солнцем пыли и скошенной травы. И колодец. Не просто колодец, а "Царь-колодец", как его называли. Вода в нем была ледяной и кристально чистой. Из поколения в поколение его чистили, берегли, и он никогда не подводил. Однако это было до того самого лета. Первым забил тревогу Иван Петрович Крутов, бывший механизатор, а ныне главный хранитель деревенских традиций. Он пришел утром с ведрами, зачерпнул воды и поморщился. Вода была с неприятным, затхлым запахом, будто сверху упало что-то и сгнило. — Мать-честная! — громыхнул Иван Петрович на всю округу. — Что же это делается? Его крик, как сигнальная ракета, собрал народ. Сбежались соседи: Марфа Семеновна, худая, как жердь, с вечно недовольным лицом; молодой Андрей, недавно переехавший из города с женой; баба Глаша, знающая все сплетни еще до того, как они рождались. — Да кто же такое сделал? — заломила руки

Лето в деревне Полянка всегда было временем изобилия и тихого соперничества. Чей помидор алеет ярче, чья морковь ровнее, чья картошка уродилась крупнее. Но этим летом, в середине июля, в размеренную жизнь вторглась тревога. Первой засуетилась Марина. Она влетела во двор к бабе Гранé, размахивая руками. — Аграфена Петровна! Ночью оборвали! Пол-грядки самой сладкой, самой крупной! Я же её для внуков берегла! Аграфена Петровна, высокая, прямая как жердь женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, сняла очки для чтения. — Успокойся, Маришка. Может, зверь какой? Ёжик, или крот… — Какой ёжик?! — фыркнула Марина. — Ёжик аккуратно, по ягодке. А тут — будто косой прошёлся! И следы… не звериные, а человеческие... мелкие, босые. На следующий день новость принёс дядя Федя, ковыряя палочкой в зубах после обеда. — У Петровича огурцы снять успели. Штук десять самых наливных. Тоже ночью уперли. В деревне, где двери на крючок запирали только от ветра, это было ЧП. Кража урожая считалась дело

Сено с поля Василия Петровича Щербакова исчезало вторую ночь подряд. Три рулона, аккуратных, тугих, пахнущих летним солнцем и горечью луговых трав. Для деревни Глубецы, где каждая копейка была на счету, это было событие из ряда вон. Не кража даже, а вызов, плевок в лицо всей общине. Естественно, виноватого нашли моментально. Им стал Семён, по прозвищу Сенька-беспятный. Мужик под пятьдесят, вечно навеселе, с потухшим взглядом и репутацией человека, с которым лучше дел не иметь. Он жил на краю деревни, в покосившейся избенке, и держал козу. Козе, рассудили на сходе у магазина, сено как раз и нужно было. "Сходом" называть это было громко. Просто к шести вечера у магазина "Рассвет" собрались мужики. Центром бухтения был, конечно, сам Василий Петрович, человек с лицом, как заскорузлая картофелина, и с крепким хозяйским кулаком. — Да он же и в прошлом году дрова у меня тырил! — гремел Щербаков, тыча толстым пальцем в сторону избы Семёна. — Все знают! Руки ему оторвать надо, а не разговор

Утро Анны Степановны началось с тихого удивления. Она вышла на крыльцо своего старенького домика на окраине села Подгорное, чтобы вдохнуть свежего воздуха перед долгим днем забот в огороде, и застыла на месте. Там, где вчера еще зеленели ровные грядки с огурцами, помидорами, морковью и свеклой, теперь зияла бурая земля, утоптанная, перевернутая, будто по полю прошелся неведомый великан. Забор покосился набок, несколько досок валялись в стороне. А посреди этого опустошения мирно щипала последний уцелевший кочан капусты пестрая корова. — Буренка! — раздался отчаянный крик с дороги. — Боже мой, что же ты наделала! К огороду бежала запыхавшаяся женщина лет пятидесяти, с испуганным лицом. Анна Степановна узнала соседку с дальнего конца улицы — Галину. Та была моложе ее на добрых пятнадцать лет, но жизнь женщину не баловала: муж умер рано, дети уехали в город. Она жила одна и держала корову да кур. Галина, не глядя на Анну Степановну, бросилась к корове, схватила ее за веревку, привязан

Деревня Подгорное утопало в предрассветном тумане. Первые петухи еще только начинали кукарекать, а Анисья уже аккуратно закрывала за собой калитку, чтобы не скрипеть. В руках у нее было четыре жестяных бидона, которые звенели при каждом шаге. Она оглянулась на свой дом, где спал муж и двое детей, и быстро зашагала по проселочной дороге в сторону соседней деревни — Заречья. Путь занимал чуть больше получаса пешком через поле и перелесок. Анисья шла быстро, привычно обходя знакомые кочки и лужи. Бытовые мысли заполнили ее голову: опять у Степки сапоги разношенные, Машке к школе пальто нужно, а у самой каблук на ботинке отвалился. Деньги в доме не водились, особенно после того, как муж Иван повредил спину на лесозаготовках. Пенсия по инвалидности была мизерная, а корова Зорька отелилась только весной, молока своего было разве что детям. О продаже, как было ранее, речи не шло. А вот в Заречье, как знала Анисья, молока было завались. Там луга богаче, коровы тучнее, а главное — хозяйки

Весна в Заречье в тот год была стремительной. Снег сошел за неделю, а потом хлынули беспрерывные дожди. Река Остречина, обычно сонная и широкая, вздулась, почернела и понесла в своем течении вывороченные деревья и обломки ветхих сараев. На четвертый день ливня, в ночь, рухнул старый деревянный мост – единственная нить, связывающая Заречье с райцентром. А к утру подтопило низинную часть деревни, отрезав несколько домов, в том числе коттедж двадцатишестилетнего Михаила. Деревня превратилась в архипелаг из отдельных островков, разделенных бушующими потоками грязной воды. Подвоз продуктов прекратился. В сельском магазине, который держала шестидесятилетняя Анна Петровна, началась паника. - Последний, милок. По кило в одни руки. Мука – тоже, - отмеряя сахар на весах, проговорила женщина. - Анна Петровна, а когда подвоз будет? У нас двое детей, запасы на три дня... - с тревогой спросила Ольга Морозова, которая приехала в деревню на пару дней и застряла тут. - А кто его знает теперь... Ра