Георгий Сапожников

В августе 1978 года в учебном лагере Училища ВОСО под Лугой не было трусов. Это сейчас молодой человек, призванный на военную службу, везет в чемодане три комплекта «фирмы», а тогда — тогда у нас вообще ничего не было. Кроме того, что успела сунуть мать. Моя, например, сунула пачку печенья и вафельное полотенце. Трусов не сунула — постеснялась, наверное. Или подумала, что там, в армии, всё есть. Там было. Но не сразу. Первые три дня мы ходили в своем. А потом был вещевой склад, похожий на подвал гестапо. Дневальный кричал: «Взвод, заходи по одному!» Мы заходили, и нам выдавали то, что выдавали миллионам до нас и миллионам после. Хлопчатобумажное белье. Нательное. Рубаха. Кальсоны. Кальсоны. Вы когда-нибудь видели кальсоны? Настоящие, армейские, образца если не сорок третьего, то точно пятидесятого года. Это не белье. Это чехол для нижней половины туловища. Они серые, как октябрьское небо, и пахнут нафталином, железом и миллионом чужих спин. Летние — тонкие, как промокашка. Зимние —

Стажировка в Барановичах в том, 82-м, запомнилась в первую очередь жарой, пылью от товарных составов и всепроникающим запахом мазута и нагретых шпал. Мы, трое ленинградских курсантов Училища ВОСО — я, Вова Чирков и Валера Борздый — осваивали военную железнодорожную науку на практике. Валерин отец был тут большим начальником, ночальником станции Барановичи, поэтому Борздый-младший пропадал на служебной даче или в кабинете отца, а мы с Вовой были предоставлены сами себе. От скуки и молодого задора рождались планы. Один из них был посвящен добыче «жидкости для укрепления коллектива». Выручили связи. У нашего приятеля, Валерия Казущика, отец руководил спиртзаводом в соседнем Слониме. Это звучало как магия. Мы, вооружившись пустыми стеклянными банками и армейскими флягами, полными решимости, совершили марш-бросок в Слоним. Но чуда не случилось. То ли отец Валерия был принципиален, то ли мы были недостаточно убедительны, но предприятие наше провалилось. Мы вернулись в общежитие с пустой та

2016 год. В тот день в Екатеринбурге пахло осенью и историей. Конкурс назывался странно и загадочно — «Стань своим дедушкой». Не перевоплотись, а именно стань. Мне, фотографу, вечному ловцу мгновений, предстояло поймать не просто образ, а дух. Нам вручили фотографию. Не копию, а скан со стеклянного негатива 1937 года. «Отдых рабочих Уралмаша». Чёрно-белый мир. На первом плане — девушка. Не просто красавица, а символ. Уверенная улыбка, взгляд, устремлённый в будущее, которое для неё уже стало прошлым. Рабочая спецовка на ней сидит, как платье от Диора. Она смеётся, запрокинув голову, и кажется, что её смех, застывший в серебре и желатине, должен быть звонким, как удар стали о сталь. Мы — я, стилист Наталья Поломкина и имидж-мейкер Анна Рыбалкина — стояли на площади Вайнера, у Дворца молодёжи, и чувствовали себя немного потерянными. Современный Екатеринбург бил током неоновых вывесок, а нам нужно было высечь искру из почти что века. «Её не существует, — сказала Наталья, вглядываясь в ра

В Сестрорецке мне посчастливилось познакомиться с удивительным человеком — капитаном 1 ранга в отставке Юрием Громовым. Ему 95 лет, но он бодр, свеж и полон ясных воспоминаний о своём долгом и опасном пути. Он — один из тех, кто создавал океанский ракетно-ядерный щит страны, кто служил на ней в самых сложных условиях и на самых ранних этапах. Его история — история целого поколения моряков. Паренёк из Ульяновской области, он в 1945 году, сразу после войны, поступил в Рижское Нахимовское училище, а затем — в Ленинградское военно-морское училище им. Ленинского комсомола. «Мы, выпускники 46-49-53 годов, были первым целенаправленным набором специалистов для зарождающегося атомного подводного флота, — говорит Юрий Громов. — Служба у всех сложилась по-разному, но дружба, закалённая в те годы, сохранилась. Мы встречаемся до сих пор». Его служба — это срез истории ВМФ СССР. После выпуска в 1953 году — Балтика. Уже в августе 1955-го молодой офицер участвует в испытаниях ядерного оружия на архип

Двадцать пять лет. Целая жизнь, отмерянная екатеринбургским гранитом, суровыми зимами и широкими, как сибирская душа, проспектами. Но наступило время собирать камни. Вернее, пожитки. Время ехать на родину, в Ленинград, который уже давно стал Санкт-Петербургом, но в сердце оставался прежним. Квартиру продали в мае 2018-го. Прощания с друзьями были долгими, с неизменным «ну вот, теперь-то обязательно будем видеться!». Последний снимок у нашего дома – мы с Наташей, и между нами щенок таксы Гриша, смотрящий в объектив с важным недоумением. Что смогли – продали. Остальное, коробки с прошлым, отправили впереди нас «Деловыми линиями». А наше настоящее поместилось в «Шевроле Эпику» с региональным номером 196. Багажник и задние сиденья были забиты до потолка самым необходимым скарбом и немногими дорогими безделушками. Стартовали на рассвете. Две тысячи сто километров – дистанция, которую я мысленно разбил на четыре неравных отрезка: Екатеринбург-Набережные Челны, Челны-Нижний Новгород, дальше

В каждом взводе был свой. Тот, кого, мягко говоря, не любили. В нашем — им был замкомвзвода, старший сержант Хорьков Костя, рыжий белорус из Борисова. Мы звали его за глаза "Хорек". Он поступил из войск, был командиром танка, и на нас, «школьников», смотрел свысока, с холодным, липким презрением. В его глазах мы были сопливыми мальчишками, не нюхавшими пороха, хотя порохом от него пахло — дешёвым табаком «Примой» и казарменной тоской. Он был самовлюблён и заносчив. Считал себя армейским дедом, хотя дедом-то и не пахло — всего на пару лет старше. Но эти два года, проведённые не за учебниками, а у танка, возводили в его сознании непреодолимую стену. Он изо всех сил старался уйти от нарядов, от общих работ, от кроссов. Ему, видите ли, «не по сроку службы» было бегать рядом с нами, плечом к потному плечу. Но командиры, зная этот его гонор, умело ставили на место. И он бежал. Злой, скуластое лицо перекошено в гримасе. Лето стояло удушающее, воздух над плацем дрожал, как над раскалённой ско

Апрель 1983 года пах талым снегом и надеждой. Мы с Петькой и его Людой, получив заветные путевки от «Спутника», прибыли в Медео, как в маленький праздник. Советская сказка с горами в окне и ощущением, что жизнь – это не только очередь за колбасой. Люда осталась у гор, а мы с Петром, двумя русскими парнями из сибирской глубинки, отправились в Алма-Ату, в легендарный «Арасан». Он вырос посреди города, как мираж – белоснежный, с бирюзовыми куполами, последний подарок уходящей эпохи Кунаева. Архитектура пела о Востоке, о котором мы знали лишь по учебникам. Внутри нас накрыло волной тепла и тишины. За два с полтиной мы купили билет в иную цивилизацию. Центральный зал под огромным куполом ошеломил: мрамор, керамическая мозаика, переливы синего и золота в узорах. Мы замерли, как в музее, боясь потревожить эту красоту. Но главное ждало дальше – восточная баня-хамам. Мы вошли под тот самый купол. Воздух, густой и мягкий, пах камнем и травами. Под ногами, через мрамор, струилось ровное, живое т

Сентябрь 2014-го выдыхался последними тёплыми днями. Я возвращался из Чебаркульского военного санатория, где тело отдыхало, а душа слегка скучала по приключениям. От скуки и спасло решение свернуть с маршрута — заехать в закрытый Озерск к старому другу Сашке Дербеневу, фотографу и искателю необычных видов. Встретились как в старые времена: с полуслова, с полуулыбки. «Поехали, — сказал Сашка, — покажу тебе осень, от которой объектив плавится». И мы рванули в Кыштым. Он не соврал. Пейзажи были пронзительными, как струна: охряные леса, сизое небо, зеркальная гладь пруда, плотно затянутая ковром из алых и золотых листьев. Мы вскарабкались на Сугомак, отдышались на Егозе. Воздух пах прелой листвой, свободой и далью. Сашка щёлкал затвором, а я просто смотрел, пытаясь впитать эту прощальную красоту. На обратном пути он, лукаво щурясь, предложил: «Хочешь контраста? Есть тут одно место…». И завёл меня на территорию заброшенного завода по переработке металла. Царство ржавчины, бетона и тишины,

Апрель 1991-го пах в Ленинграде мокрым асфальтом, талым снегом с примесью городской грязи и тревогой. Той особой, невысказанной тревогой, что висела в коридорах нашей Академии тыла и транспорта плотнее, чем запах махорки и старого сукна. Мы, слушатели, были людьми подчинения, порядка. И порядок этот звался КПСС. С 1989 года здесь всё было ясно и привычно, как схема организации транспортного обеспечения армии. Мы, все как один коммунисты, платили взносы, ходили на партсобрания. На этих собраниях мы, сжав кулаки под столами, гневно осуждали происки империалистов, читали по бумажке о достижениях перестройки и старались не думать о том, что буханка хлеба за углом теперь стоила не три копейки, а три рубля, а на Невском уже вовсю орали о чем-то другое. Город за стенами академии бурлил. «Долой статью 6 Конституции!», «Долой монополию КПСС!» — эти крики доносились с митингов на площади у Гостиного двора. А на стенах уже появлялись другие, шокирующие своей прямотой надписи: «Красное д.......,

Ленинград, Училище ВОСО, Мойка 96 .Утро начиналось с дикого, пронзительного крика дневального: «Курс, подъём!» — и дальше, сквозь сонную одурь, уже неслись ноги. Все мы, как придурки голые по пояс, с заспанными лицами и взъерошенными волосами, вываливались в коридор и бежали на зарядку. Холодный утренний воздух обжигал кожу, приводя в чувство. Это был первый акт утреннего спектакля под названием «Курсантский день». Но настоящая битва начиналась после. Не тогда, когда мы, вспотевшие и продрогшие, влетали обратно в казарму. Нет. Она начиналась у твоей кровати. Вернее, на ней. Заправить кровать в казарме — это не просто расправить простыню. Это высшая математика, скульптура и ювелирная работа одновременно. И главным врагом, объектом ненависти и предметом гордости было это синее, плотное, неподатливое одеяло. Из него нужно было создать не постель, а параллелепипед идеальной формы. Углы — строго девяносто градусов. Поверхность — натянутая, как барабан. А по краям — кантики. Кантики. Это сл