Мама Люба

Телефон зазвонил, когда мы с Максимом выходили из ворот зоопарка: — Вы скоро будете? — спросила Маша, моя бывшая жена, мать моего сына. — Мы с Максом уже выдвигаемся, — сообщил я ей. — Будем примерно через полчаса. — Хорошо. Я жду, — ответила она и отключилась. — Мама звонила? — спросил Максим. — Да. Она нас ждёт, — я протянул руку и взъерошил светлые волосы сына, который сидел на заднем сиденье. — Хорошо, — улыбнулся Макс. — А то я уже голодный. Вскоре он уткнулся в экран своего телефона. А я вёл машину, погрузившись в воспоминания. «Она нас ждёт», — сказал я сыну. Нас... На самом деле она ждала Макса, но отнюдь не меня. И в этом виноват был только я сам. Когда я сегодня забирал у неё Макса, она выглядела прекрасно. В последний год нашего брака я совершенно не замечал, насколько красива моя жена. Её волосы, глаза, губы, её стройная фигура — они всегда зажигали во мне огонь. Но со временем я перестал это замечать. Может быть, если бы я продолжал лелеять чувство, которое связывало на

Антонина Ивановна невзлюбила невестку с первого дня. Даже не с первого, а с того самого момента, как сын привёл Марину знакомиться. Чуяло, видно, сердце, что ничего хорошего ждать от неё не приходится. — Ни кожи, ни рожи, — сказала тогда Антонина Ивановна соседке Зинаиде, едва дверь за молодыми закрылась. — Наш Игорь мог бы себе и получше найти, он парень видный. А эта — ни то ни сё. Сидит, глазами хлопает, как корова на новые ворота. И голос — говорит, рта почти не раскрывая, словно через силу заставляет себя. — Да вроде нормальная девка, — осторожно возразила Зинаида. — Нормальная! — фыркнула Антонина. — Нормальная бы сразу спросила: «Чем помочь?» Постаралась бы как-то понравиться родителям жениха, рассказала бы что-то о себе. А эта — села, чай пьёт, печенье жуёт, слова не вытянешь — «да», «нет», и всё. А мы что, чужие, что ли? Мы родители! Нам же надо знать, что за человек с нашим сыном станет жить, какая мать у наших внуков будет... С того дня Марина была записана в «никчёмные». П

Лавочка в старом парке стояла в тени лип, уже начинавших ронять первые пожелтевшие листочки. Алёна сидела на лавке боком, придерживая годовалого сына, который с сосредоточенно ковырял песок носком сандалика. Рядом Нина покачивала коляску — внутри сопел розовощекий малыш, время от времени морщась, будто ему снилось что-то не по возрасту серьёзное. — Вот скажи мне, Нин, — начала Алёна, глядя куда-то сквозь дорожку, — почему чужие дети всегда ведут себя хуже своих? Или это мне так «повезло»? — Если ты про Олега, — усмехнулась Нина, — то тут не в «чужих» дело. Тут такое воспитание… вернее, его отсутствие. Алёна фыркнула и покачала головой. — Воститание у них там одно: «если Олежек хочет — значит, можно». Если бы это был мой ребенок… — она прищурилась и даже слегка сжала кулак. — Ох, он бы у меня быстро понял, как себя вести! А так… не имею я права. Формально — ребенок мужа. А по факту — свекрови. И растит она из него не ребенка, а какое-то стихийное бедствие. *** Нина внимательно слушала

Нина до сих пор помнила тот вечер, когда рассталась с мужем. Прошло 16 лет, слова забылись, но ощущение, что у неё выбили почву из-под ног — помнилось хорошо до сих пор. Сыну было десять. Он стоял в коридоре, прижимая к груди школьный рюкзак, и смотрел на родителей широко раскрытыми глазами, в которых уже тогда мелькнуло что-то взрослое, тревожное. — Ты уходишь? — спросил он. Нина хотела сказать: «Я скоро вернусь», «Это ненадолго», «Мы всё решим». Но муж, Сергей, опередил: — Мама решила пожить отдельно. Ей так удобнее. Сказал ровно, почти вежливо, и этим спокойствием добил окончательно. Сергей — человек с трудным характером, вспыльчивый, безапеляционный. Нину он быстро стал ни во что не ставить — и с ребёнком она управляется плохо, по его мнению, и зарабатывает мало, на работу неизвестно зачем ходит. В общем, шпынял жену почем зря, самоутверждался. Нина терпела долго, а потом пригрозила, что уйдет. Сергей зло рассмеялся: — Ты? Куда ты уйдешь? Жилья у тебя нет, и ребёнка я не отдам, со

Алексея Николаевича в фирме уважали. Не за кресло директора — за светлый ум и характер. Молодой, подтянутый, без показной важности. Он умел разговаривать и с бухгалтерией, и с грузчиками, и с инвесторами, не меняя тона. — С Алексеем Николаевичем можно работать, — говорили сотрудники. — Он человек. Дома у него тоже, казалось, всё складывалось правильно. Жена — Марина, спокойная, ухоженная, без истерик и сцен. Сын — Илья, пяти лет, шумный, доверчивый, с вечным «пап, смотри!». Мать — Галина Петровна, женщина строгая, с привычкой говорить «Я жизнь прожила — мне виднее». Алексей относился к ней почтительно и помогал исправно: сделал ремонт в квартире, каждый месяц переводил деньги, по выходным привозил продукты. — Ты у меня один, — любила повторять мать, поглаживая его по рукаву. — Не бросишь ведь старую? — Мам, что ты, — отмахивался он. — Конечно, нет. Марина смотрела на это спокойно. «Сын — он и есть сын», — думала она. На чужую территорию не лезла, конфликты не раздувала. Жили супруги н

Муж вошёл в квартиру с тем самым выражением лица, по которому Марина сразу поняла: что-то произошло. Что-то неприятное. Он даже куртку не повесил, бросил на тумбочку в прихожей, прошёл на кухню и сел, уставившись в стол, будто там лежал готовый ответ на проблему. — Ты чего такой? — насторожилась Марина, выключая чайник. — Опять с отцом повздорили? Отец у Андрея был старик с характером. Редкий визит сына к родителям обходился без того, чтобы они не поспорили, а то и поругались. Несмотря на то, что Андрею было уже сорок, отец постоянно поучал его, придирался, недовольствовал и критиковал. Впрочем, как и всех других, характер у Ивана Архиповича был трудный и к старости только портился. Андрей медленно вздохнул. — Мама с отцом разводиться собралась. Марина удивлённо взглянула на мужа, наливая ему чай в кружку. — В смысле… как собралась? — В самом прямом. Сказала: всё, не могу больше. Подаю на развод. — Всерьёз, что ли? — Абсолютно, — кивнул Андрей. — Уже и документы собрала. — Да ну, — в

Зима стояла самая обычная — сырая, слякотная, в воздухе кружились снежинки, но под ногами чавкало снежное месиво. Приближался Новый год. Маша шла осторожно, придерживая живот — срок не такой уж большой, но она была из тех, кто с первых недель считал, что «лучше перебдеть» — поскользнуться и упасть было бы сейчас совсем некстати. Геннадий нес пакеты, шутил что-то про то, что после оформления ипотеки и ремонта Новый год они будут встречать скромно, «зато в своих стенах». Мать Маши, пятидесятипятилетняя Майя Михайловна, шла вместе дочерью и зятем с покупками от машины к подъезду — семья собиралась встретить Новый год вместе и ездила закупить продукты перед праздником. Настроение было приподнятое, Маша с матерью обсуждали, какие салаты приготовят, Майя хотела приготовить холодец, Маша считала это лишним. — Ну, ты не будешь, а зять, думаю, не откажется. Мужчине мясное блюдо нужно. Правда, Гена? — повернулась тёща к Геннадию. И тут — как чёрт из табакерки. От соседнего подъезда, прямо по га

Марина с мужем копили деньги на своё жильё. А пока жили на территории мамы Сергея. Жизнь со свекровью была не сахар — её склочный характер знал весь дом, и соседи часто стучали в стену во время очередного свекровиного «концерта». Марина всегда уточняла: — Я живу у мужа. А потом, помолчав секунду, добавляла: — Точнее, у его мамы. Но это почти одно и то же, только без права голоса. Свекровь звали Нина Павловна — имя звучное, как удар половником по кастрюле. Женщина она была громкая, принципиальная и уверенная, что порядок в доме держится исключительно на её крике. Соседи давно различали оттенки этих воплей: утренний — бодрящий, дневной — воспитательный и вечерний — концертный, с элементами оперы и трагедии. Марину свекровь невзлюбила сравзу и постоянно придиралась. Но отбиваться от нападок Нины Павловны Марине приходилось самостоятельно — муж у неё был из тех мужчин, которые при скандале резко вспоминали, что им срочно надо купить батарейки к «мышке» от компьютера или вынести мусор, даже

В небольшом кафе у окна сидели две подруги — Таня и Лена. Точнее, уже Татьяна Александровна и Елена Васильевна. Они знали друг друга сто лет, когда-то вместе работали, потом жизнь развела, но время от времени они виделись, обсуждали новости, вспоминали общих знакомых. Таня, эффектная, уверенная, говорила резко, с нажимом. Лена мягче, задумчивее, чаще слушала, чем говорила. — Ну, как ты, подруга? — спросила Таня. — Какие новости? — Да вот, — начала Лена, помешивая ложечкой горячий кофе, — отпраздновали мы дочкину свадьбу… Кафе сняли со сватами пополам. Шум, гости, музыка... Домой вернулись, а там — тишина. Она уехала, и так непривычно тихо в квартире, будто воздух выкачали. Прямо места не нахожу с непривычки. Утешаю себя тем, что зять — вроде неплохой парень. А если что — мы же рядом. Я ей так и сказала: что бы ни случилось, мы с отцом всегда поможем, на нас можешь рассчитывать. Муж — тот вообще заявил, что в её комнате ничего трогать не будем, пусть всё стоит как есть. Мол, если захоч

— Витя, ты вообще понимаешь, сколько сейчас времени? — голос Юли дрожал не от злости, а от усталости. — Я же просила сегодня прийти пораньше. Дети с температурой. Я одна целый день... Можно хоть иногда помогать? Она стояла на кухне, опершись на холодную столешницу. В голове шумело. Горло першило — она чувствовала, что и сама вот-вот свалится. В раковине громоздилась посуда, на плите остывала кастрюля с ужином. За стеной в детской кто-то из сыновей заворочался и захныкал. За окном — тьма, зимний морозный воздух, редкие огоньки в окнах. Поздний сибирский вечер — холодный и ветреный... — Опять начинается… — Виктор устало вздохнул, снимая куртку. — Я только вошёл, и уже виноват. Я, между прочим, был на работе. Не развлекался. — В одиннадцать ночи? — не выдержала она. — Что там можно делать в такое время? — Конечно, тебе не понять, — усмехнулся он. — Ты же не работаешь. Ты дома сидишь. В тепле. С детьми, а не с рабочими на стройке. Эти слова стали привычным оружием Виктора, когда жена «на