ЗАГАДОЧНАЯ ЛЕДИ

— Оставь телефон на столе, хватит его носить с собой, — сказала я мужу, даже не поднимая голос. Просто устала. И не ожидала, что этим всё запущу. Он стоял у мойки, мыл кружку. Телефон, как всегда, лежал на подоконнике, в полуметре от него. Экран светился. Чат. Кто-то писал настойчиво: всплывающее окно, ещё одно, ещё. Муж — его зовут Андрей — повернул голову, прищурился, будто я попросила его выбросить машину. — Зачем? — спросил. Спокойно, но глаза уже настороженные. Я вытерла руки о кухонное полотенце, медленно, словно собиралась с силами. — Потому что ты с ним как с кислородной маской, — говорю. — В туалет с ним, в душ с ним, на балкон с ним. В магазин за хлебом — тоже. Положи на стол. Просто… оставь. На час хотя бы. Я услышала свой голос со стороны: усталый, немного ироничный. Мне пятьдесят один. Я сама себе надоела с этими разговорами. Но в этот раз было по-другому. В этот раз этот белый прямоугольник светился слишком нагло. Андрей вытер руки о джинсы, потянулся за телефоном и маши

Анализ крови пришел в четверг, около трех дня. Я стоял на парковке возле поликлиники, смотрел на экран телефона и не понимал, что делать с руками. Они вдруг стали чужими, ватными. Конверт с результатами лежал в кармане куртки — я его даже не открывал, сразу попросил электронную версию. «Вероятность отцовства: 0%» Шесть символов. Ноль и процент. Вот и всё. Машины ехали мимо, люди спешили куда-то, кто-то смеялся в телефон. А я стоял и пытался вспомнить, как дышать. Пять лет. Милана только в сентябре пошла в первый класс. Я учил её завязывать шнурки, читать по слогам, она засыпала у меня на плече, когда мы возвращались с дачи. Я знал, какие мультики она любит, что терпеть не может манную кашу, что боится грозы и тогда забирается ко мне под бок. Нет, не ко мне. К чужому дяде, который пять лет играл в папу. Я сел в машину, завел мотор. Руки тряслись. Нужно было ехать — но куда? Домой? К жене? К Оксане, которая девять лет назад стояла в загсе в белом платье и клялась... Господи, в чём она к

Телефон лежал на столе экраном вверх. Антон смотрел на переписку и не мог оторваться. Буквы плыли перед глазами, складывались в слова, которые он читал снова и снова, будто проверяя, не привиделось ли ему все это. «Я скучаю по твоим рукам». «Не могу дождаться пятницы». «Ты — единственное, что имеет сейчас смысл». Он пролистал выше. Месяц назад. Два. Полгода. Год. Целый год его жена Ольга писала эти сообщения Максиму. Его коллеге. Тому самому Максиму, с которым они вместе ездили на корпоратив в Подмосковье, с которым сидели за одним столом на днях рождения. Максим, который смотрел Антону в глаза и жал руку. Входная дверь щелкнула. Ольга вернулась из спортзала — так она сказала утром. Антон поднял взгляд. Она стояла в прихожей, снимала кроссовки, волосы собраны в хвост, лицо свежее, румянец на щеках. Спортзал. Интересно, был ли сегодня там Максим? — Ты чего такой? — она вошла на кухню, открыла холодильник. — Случилось что-то? Антон протянул ей телефон молча. Ольга взяла его, посмотрела

Я стоял у двери её кабинета и слышал смех. Её смех — тот самый, который когда-то был только моим. Теплый, раскатистый, с этими характерными нотками, будто она вот-вот захлебнется от счастья. Двенадцать лет я просыпался под этот смех по выходным, когда Таня читала что-то смешное в телефоне, лежа рядом со мной. Сейчас она смеялась для него. Матовое стекло в двери искажало силуэты, но я видел достаточно. Две фигуры — слишком близко друг к другу. Его рука на её плече. Нет, ниже. На талии. Таня откинула голову назад, волосы рассыпались по его руке. Я знал эту позу. Знал каждый изгиб её тела, каждый жест. — Павел Георгиевич, вы невозможны, — донеслось сквозь дверь. Её голос. Игривый. Кокетливый. Я не слышал этих интонаций... сколько? Года три? Четыре? Пакет с обедом дрожал в моей руке. Я сам приготовил этот чертов плов, встал в шесть утра, потому что она вчера сказала, что скучает по моей стряпне. "Принеси мне что-нибудь на работу, Антош, — попросила она, целуя меня в щеку перед сном. — А т

Выхожу из офиса, уже седьмой час вечера, ноябрь, темно как в подвале. Ключи от новой квартиры в сумочке позвякивают – приятный такой звук, мой, заработанный. Три года после развода я к этому шла, каждую копейку откладывала. Однушка на Парковой, девятый этаж, окна на юг. Моя. Только моя. И тут вижу – у служебного входа, прямо под фонарем, стоит Антон. Мой бывший. Которого я полтора года вообще не видела, только раз – в суде, когда развод оформляли. Он тогда сидел весь такой потерянный, говорил, что одумаюсь, вернусь. Не вернулась. А сейчас стоит, руки в карманы засунул, смотрит на меня. И я сразу поняла – знает. Про квартиру знает. Откуда? Наверное, Ритка болтливая постаралась, моя бывшая подруга, которая с его сестрой в одном спортзале занимается. Все, понеслось. – Надя, подожди, – говорит он и идет ко мне. Я остановилась. Не от того, что хотела с ним разговаривать, а просто... ну, стою и стою. Смотрю на него. Сорок два года, а выглядит уже за пятьдесят – серый какой-то весь, глаза по

Дверь хлопнула так, что соседи наверняка вздрогнули. Наплевать. Пусть слушают, пусть обсуждают — мне уже все равно. Ключи от квартиры остались на кухонном столе. Рядом с той самой кастрюлей борща, который я варила три часа. Рядом с непомытой посудой, которую Максим обещал вымыть еще в прошлое воскресенье. Рядом с запиской его матери: «Таня, не забудь постирать Максиму рубашки к понедельнику. Целую, Ольга Петровна». Постирать. Рубашки. К понедельнику. Я шла по улице, и ноги несли меня сами, не спрашивая разрешения. Октябрьский вечер накрывал город мокрой серой тканью — дождь то начинался, то прекращался, словно не мог определиться. Как и я последние пять лет. «Танечка, ты готовишь не так. Мой Максимка любит, чтобы лук был порезан мельче». «Танюша, зачем ты купила такие дорогие сосиски? Мы всегда брали вон те, по акции». «Дорогая моя, может, не стоит так ярко краситься? А то Максим говорит...» Максим говорит. Максим любит. Максим привык. А что привыкла я? К тому, что его мать приходит к

Нина смотрела на чемодан у двери и чувствовала, как внутри что-то окончательно затвердевает, превращается в камень. Свекровь уже час назад загрузила в багажник банки с рассадой, пакеты с семенами и какие-то тряпки для грядок. Муж Олег стоял на кухне и листал телефон, ожидая, когда она соберется. — Я не поеду, — сказала Нина негромко. Олег даже не поднял глаз от экрана. — Ты что несешь? Мать уже ждет в машине. — Я не поеду на дачу. Я устала от вас. Вот теперь он посмотрел. Удивленно так, будто она вдруг заговорила по-китайски. — Нина, не начинай. У нас график. Мы каждую субботу ездим, ты знаешь. — Знаю, — она прислонилась к стене в прихожей, ноги вдруг налились свинцовой тяжестью. — Двенадцать лет знаю. Каждую субботу с мая по сентябрь. Каждую. А я хочу спать в выходные. Хочу пойти в кино. Хочу просто сидеть дома и читать книгу. Олег закатил глаза — этот жест она ненавидела больше всего. — Опять ты за свое. Дача — это наше место, семейное. Мама старается для нас, выращивает овощи... —

Алина открыла дверь спальни и на секунду замерла. Мозг отказывался понимать, что происходит перед глазами. Простыня сбита на пол, две фигуры на кровати — её кровати, где она спала восемь лет с Максимом. И рыжие волосы Ольги, которые она узнала бы из тысячи. — Что... — только и смогла выдохнуть Алина. Максим вскочил так резко, будто его ударило током. Ольга схватила подушку, прижала к себе. Лицо у неё было красное, губы припухшие. — Лин, я могу всё объяснить, — Максим протянул руку, но Алина отшатнулась. — Не смей. Не смей ко мне прикасаться. Она развернулась и пошла на кухню. Ноги двигались сами, словно на автопилоте. В висках стучало, перед глазами всё плыло. Руки дрожали так сильно, что еле смогла схватиться за столешницу. Максим выскочил следом, натягивая джинсы на ходу. — Алин, послушай... это не то, что ты думаешь... — Не то? — голос её сорвался на крик. — Я видела вас! Вы были в моей постели! Ольга появилась в дверях, закутанная в халат Алины — её любимый халат в мелкий цветочек

Ольга стояла у окна кухни и смотрела, как дождь размывает контуры дворов. Капли стекали по стеклу — медленно, будто нехотя, оставляя мокрые следы. В квартире пахло жареным луком и чем-то ещё — затхлым, застарелым, тем самым запахом, который въедается в стены за годы совместной жизни. Двадцать три года. Двадцать три года она прожила в этой квартире, родила здесь сына, обустраивала быт, терпела. А теперь — всё. Телефон лежал на столе экраном вверх. Сообщения. Переписка. Она прочитала их случайно — вернее, не совсем случайно. Что-то внутри давно шептало: проверь. Посмотри. Не верь. И вот теперь она знала. Знала всё. Дверь хлопнула — это вернулся Артём. Муж. Сорок пять лет, инженер, надёжный, как швейцарские часы. Так она думала раньше. Теперь думала иначе. — Оль, я дома! — крикнул он из прихожей, стаскивая ботинки. Она не ответила. Продолжала стоять у окна, сжав в руке телефон. Артём вошёл в кухню, бросил взгляд на её спину. — Что-то случилось? Ольга обернулась. Медленно. Посмотрела ему

Когда я вышла из офиса с подписанным трудовым договором, небо над Москвой было таким серым, что казалось — город накрыли бетонной плитой. Ноябрь. Слякоть. Люди торопились по своим делам, а я стояла возле входа в бизнес-центр и смотрела на бумаги в руках. Менеджер по работе с клиентами. Оклад сорок пять тысяч плюс проценты. Начало — с понедельника. Мне сорок два года, и это моя первая работа за последние пятнадцать лет. Домой я ехала на метро, держа в руках пакет с новыми туфлями — черные лодочки на невысоком каблуке, деловые, строгие. Купила их по дороге, не удержалась. Сидела в вагоне, прижимая пакет к себе, и думала, как скажу Максиму. Он ведь не знает, что я вообще искала работу. Три недели ходила на собеседования, пока он был в офисе, возвращалась до его прихода, готовила ужин как обычно. Квартира встретила меня запахом пыли и застоявшегося воздуха. Трехкомнатная, в старой панельной девятиэтажке на Юго-Западной. Мы купили ее еще до рождения Димки — ему сейчас четырнадцать. Я сброс