Предыдущая публикация
Фильтр
ПОЛОСАТАЯ СКАТЕРТЬ
Мы перебирали вещи на даче перед сезоном. Мама решила «расхламить» старый сервант. Я вытаскивала стопки пыльных салфеток, потрёпанные альбомы, когда мои пальцы наткнулись на что-то грубое и плотное.
— Мам, это что?
— А, — она взглянула через плечо. — Скатерть наша походная. Помнишь?
Я осторожно развернула сложенную ткань. Клетчатая, красно-синяя, из жёсткого льна. И память ударила, как волна. Не образом даже, а запахом — костра, речной воды и жареной картошки.
Мы стелили её на траву где-нибудь на опушке. На неё ставили походный чайник, бутерброды в газете. На ней же я, шестилетняя, спала после купания, завернувшись, как в кокон, а взрослые тихо разговаривали над голо
Мы перебирали вещи на даче перед сезоном. Мама решила «расхламить» старый сервант. Я вытаскивала стопки пыльных салфеток, потрёпанные альбомы, когда мои пальцы наткнулись на что-то грубое и плотное.
— Мам, это что?
— А, — она взглянула через плечо. — Скатерть наша походная. Помнишь?
Я осторожно развернула сложенную ткань. Клетчатая, красно-синяя, из жёсткого льна. И память ударила, как волна. Не образом даже, а запахом — костра, речной воды и жареной картошки.
Мы стелили её на траву где-нибудь на опушке. На неё ставили походный чайник, бутерброды в газете. На ней же я, шестилетняя, спала после купания, завернувшись, как в кокон, а взрослые тихо разговаривали над голо
ЗАПАХ МЕЛА И СВЕЖЕГО ХЛЕБА
Наша школьная дружба не пережила юности.
Мы разъехались, обросли семьями и заботами. Лишь иногда ловила себя на мысли, глядя на старые фотографии: «Интересно, как сложилась жизнь у Иры?» Она сидела за соседней партой все десять лет.
И вот, спустя двадцать лет, я встретила её в гипермаркете, в отделе товаров для дома. Мы одновременно потянулись к одной буханке бородинского хлеба.
— Простите, — сказали мы хором и замерли, вглядываясь.
— Боже, Ира?
— Лена? Да не может быть!
Мы засмеялись, от неловкости и обнялись. И стояли там, среди тележек и стеллажей с крупами, две немолодые женщины, забыв про хлеб.
— Как же я рада! — выдохнула Ира, и в её глазах — таких же
Наша школьная дружба не пережила юности.
Мы разъехались, обросли семьями и заботами. Лишь иногда ловила себя на мысли, глядя на старые фотографии: «Интересно, как сложилась жизнь у Иры?» Она сидела за соседней партой все десять лет.
И вот, спустя двадцать лет, я встретила её в гипермаркете, в отделе товаров для дома. Мы одновременно потянулись к одной буханке бородинского хлеба.
— Простите, — сказали мы хором и замерли, вглядываясь.
— Боже, Ира?
— Лена? Да не может быть!
Мы засмеялись, от неловкости и обнялись. И стояли там, среди тележек и стеллажей с крупами, две немолодые женщины, забыв про хлеб.
— Как же я рада! — выдохнула Ира, и в её глазах — таких же
КОСА
Мария три года откладывала этот визит. Три года дочь просила, а она находила причины: «Ещё отрасти», «В школе не разрешат», «Летом, обязательно летом». Но лето приходило и уходило, а коса, толстая, тёмно-каштановая, тяжелела на спине дочери, как верёвка, связывающая её с детством.
В парикмахерской пахло химией и чужими надеждами. Аня, четырнадцать лет, сгорала от нетерпения в кресле. Мария стояла за ней, положив руки на её плечи, и в зеркале их взгляды встретились. Дочка — сияющий, в предвкушении свободы. Мамин — застывший где-то на задворках собственной души.
— Режьте, — сказала Аня, и голос её прозвучал как приговор.
Парикмахер, жизнерадостная девушка с розовыми прядями, весело соб
Мария три года откладывала этот визит. Три года дочь просила, а она находила причины: «Ещё отрасти», «В школе не разрешат», «Летом, обязательно летом». Но лето приходило и уходило, а коса, толстая, тёмно-каштановая, тяжелела на спине дочери, как верёвка, связывающая её с детством.
В парикмахерской пахло химией и чужими надеждами. Аня, четырнадцать лет, сгорала от нетерпения в кресле. Мария стояла за ней, положив руки на её плечи, и в зеркале их взгляды встретились. Дочка — сияющий, в предвкушении свободы. Мамин — застывший где-то на задворках собственной души.
— Режьте, — сказала Аня, и голос её прозвучал как приговор.
Парикмахер, жизнерадостная девушка с розовыми прядями, весело соб
КНИГА ОТЗЫВОВ
В углу маленькой пекарни, на подоконнике, за банкой с сухими веточками розмарина, лежала толстая, потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте. На обложке кривыми буквами было выведено: «Отзывы и предложения». Я брал её в руки каждый раз, пока ждал свой кофе с корицей. Это был мой личный ритуал.
Тетрадь была старше меня. Страницы пожелтели, уголки истёрлись в бархатную мягкость. И на этих страницах, без дат и подписей, жила целая жизнь этого места.
«Ваш штоллен с марципаном — это кусочек моего детства из Дрездена. Спасибо, что храните вкус. Анна».
«Сидели здесь после родильного дома. Первый поход в кафе с коляской. Малыш спал, а мы плакали от счастья, запивая его вашим капучи
В углу маленькой пекарни, на подоконнике, за банкой с сухими веточками розмарина, лежала толстая, потрёпанная тетрадь в клеёнчатом переплёте. На обложке кривыми буквами было выведено: «Отзывы и предложения». Я брал её в руки каждый раз, пока ждал свой кофе с корицей. Это был мой личный ритуал.
Тетрадь была старше меня. Страницы пожелтели, уголки истёрлись в бархатную мягкость. И на этих страницах, без дат и подписей, жила целая жизнь этого места.
«Ваш штоллен с марципаном — это кусочек моего детства из Дрездена. Спасибо, что храните вкус. Анна».
«Сидели здесь после родильного дома. Первый поход в кафе с коляской. Малыш спал, а мы плакали от счастья, запивая его вашим капучи
АРХИВ ТИХОГО СЧАСТЬЯ...
Каждое воскресенье в пять вечера мама звонила бабушке. Ровно в пять. Без пяти — рано. Пять минут первого часа — уже невежливо, будто отбываешь повинность. «Алло, мам, как дела? Да-да, всё хорошо. Дождь? У нас тоже. Целуем». Десять минут одинакового разговора. Я закатывала глаза, услышав начало.
Когда бабушка умерла, эти звонки превратились в тишину по воскресеньям. Громкую, звенящую. Мама в это время ходила по квартире, протирала уже чистые полки. Однажды она позвала меня: «Помоги разобрать комод».
Мы выдвигали тяжелые ящики, пахнущие нафталином и временем. Там лежали стопки аккуратно сложенных скатертей, салфеток, а под ними — папка. Не фотоальбом, а простая карто
Каждое воскресенье в пять вечера мама звонила бабушке. Ровно в пять. Без пяти — рано. Пять минут первого часа — уже невежливо, будто отбываешь повинность. «Алло, мам, как дела? Да-да, всё хорошо. Дождь? У нас тоже. Целуем». Десять минут одинакового разговора. Я закатывала глаза, услышав начало.
Когда бабушка умерла, эти звонки превратились в тишину по воскресеньям. Громкую, звенящую. Мама в это время ходила по квартире, протирала уже чистые полки. Однажды она позвала меня: «Помоги разобрать комод».
Мы выдвигали тяжелые ящики, пахнущие нафталином и временем. Там лежали стопки аккуратно сложенных скатертей, салфеток, а под ними — папка. Не фотоальбом, а простая карто
Таймер на 45 минут
Она вернулась в квартиру впервые за две недели. После того разговора, после чемодана, который он уволок по ступенькам с глухим стуком. Ключ повернулся с тем же щелчком, но звук был уже чужим. В прихожей пахло пылью и тишиной — густым, затхлым запахом пустоты.
Она прошла в кухню, будто на разведку. Всё стояло на местах: её кружка с котом, его банка с чаем, две немытые тарелки в раковине — немые свидетели последнего, несостоявшегося ужина. Она механически открыла холодильник. Пусто. Только баночка с его любимым горчичным соусом и пачка масла. Она захлопнула дверцу и прислонилась к ней лбом. Нужно было начинать жить. Хотя бы включить чайник.
Рука сама потянулась к знакомой
Она вернулась в квартиру впервые за две недели. После того разговора, после чемодана, который он уволок по ступенькам с глухим стуком. Ключ повернулся с тем же щелчком, но звук был уже чужим. В прихожей пахло пылью и тишиной — густым, затхлым запахом пустоты.
Она прошла в кухню, будто на разведку. Всё стояло на местах: её кружка с котом, его банка с чаем, две немытые тарелки в раковине — немые свидетели последнего, несостоявшегося ужина. Она механически открыла холодильник. Пусто. Только баночка с его любимым горчичным соусом и пачка масла. Она захлопнула дверцу и прислонилась к ней лбом. Нужно было начинать жить. Хотя бы включить чайник.
Рука сама потянулась к знакомой
Продал жену за долги
Валентин сладко потянулся. Как же он любил свои командировки! Его всегда ждала Сонечка. Недёшево, конечно, обходились эти поездки. В последнее время у него образовалась такая финансовая дыра, но Валентин не унывал. В конце концов, он работает, жена работает, как-нибудь отдадут кредит.
Кредит этот он взял сразу, как познакомился с Соней. Уже скоро будет год, а вот отдавать никак ещё не начал.
Сонечка – не его жена, которая довольствуется тем, что есть. Сонечке нужно самое лучшее.
Как всегда, когда он думал о жене, настроение портилось. Валентин прекрасно понимал, что она скажет, когда узнает про кредит. Попытается во всём обвинить его и скажет, чтобы он сам всё расхлё
Валентин сладко потянулся. Как же он любил свои командировки! Его всегда ждала Сонечка. Недёшево, конечно, обходились эти поездки. В последнее время у него образовалась такая финансовая дыра, но Валентин не унывал. В конце концов, он работает, жена работает, как-нибудь отдадут кредит.
Кредит этот он взял сразу, как познакомился с Соней. Уже скоро будет год, а вот отдавать никак ещё не начал.
Сонечка – не его жена, которая довольствуется тем, что есть. Сонечке нужно самое лучшее.
Как всегда, когда он думал о жене, настроение портилось. Валентин прекрасно понимал, что она скажет, когда узнает про кредит. Попытается во всём обвинить его и скажет, чтобы он сам всё расхлё
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
Любите читать истории из жизни? Нравятся истории с хорошим концом, то Вы там где надо! Продолжение всех историй находятся в сервисе телеграф, для удобства чтения.
Подписывайтесь на группу, оставляйте комментарии и ставьте лайки!
Также есть телеграм канал с историями, переходите и подписывайтесь! https://t.me/lifestories80
Скрыть информацию
Фото из альбомов