Душевные истории

Сама Марина была круглой сиротой, родители ее ушли в мир иной давно - угорели в старом доме. Воспитывала ее тетка Маня, сестра отца. Строгая, с насупленными бровями, худая, как палка, женщина. Вечно недовольная и уставшая от жизни. -Ой Маринка, как же ты жить теперь будешь, без мужика-то? Две девки на шее и третьим тяжелая... Избавилась бы, а? Глядишь с двумя полегче было бы. А так совсем, хоть вешайся... - уныло говорила она племяннице, глядя на нее с жалостью. -Нет, теть Мань, не говорите мне вещей таких! Все они мои кровиночки, все трое! Да Сашенька мне не простит этого никогда! Оттуда покарает... ... Через пять месяцев после гибели мужа родила она третью девочку. Тетка только руками всплеснула: - "Опять девка, боже ж ты мой..." Но что делать, жить-то надо. Марина детей на себе тащила, ночами подъезды мыть бегала, а младшенькую на старших оставляла. Потом, когда малышка подросла и ей исполнилось два года, устроилась в местную столовку посудомойкой. К тому времени старшим погодкам десять и девять исполнилось. Долго она на двух работах маялась, пока не обнаружила у себя небывалый талант. Еще с юности она со швейным делом дружила - кому шторы подрубит, кому фартук сошьет. А тут случай подвернулся, подруга пришла в гости в слезах. Мол, завтра на свадьбу к сестре ехать, а портниха платье сшить не успевает. На дворе восьмидесятые - портнихи, как и хорошие стоматологи на вес золота. -А давай я тебе платье сошью! - вдруг предложила Марина. Даже сама от себя не ожидала. А подруга возьми, да согласись. Сшила Марина платье за ночь. Да какое! Строчка к строчке, и фасон модный и сидит по фигуре! Загляденье! С той поры сарафанное радио разнесло по всей округе славу о молодой швее. Стали к ней люди не последние захаживать - заказы делать. Тут Марина и подъезды мыть бросила, и посуду в столовке. Вся в шитье погрузилась, тем более что доход это приносило очень даже неплохой. Хорошо зарабатывала Марина, соответственно и жить они стали лучше. Она девочками своим ни в чем не отказывала. Еда лучшая, вещи самые дорогие по великому блату доставала. И дом полная чаша- гарнитур чешский, спальня немецкая... Тут бы жить да радоваться, да только в жизни все гладко не бывает. Стала ее младшенькая, Светочка, болеть без конца и края. Что только не делала Марина, чтоб дочку вылечить - по врачам хорошим водила, лекарства импортные покупала. Все бесполезно. Пока пожилая женщина врач не сказала ей, что климат их, сибирский, девочке вреден очень. В теплые края ехать надо, там и легкие у дочки выздоровеют... Долго Марина думала что делать, голову ломала. Да тут случай помог. Подруга школьная ей письмо написала. Написала, что скучает и в гости пригласила. На Алтай. А Марина слышала, что Алтайский край славится своим чистым воздухом и хорошим климатом. Недолго она думала, дела свои поправила, девчонок собрала, да в путь отправилась. На тот момент старшие девочки Катя и Надя уже подростками были, одной четырнадцать, второй тринадцать лет. А младшей до школы год еще. -Оставайся, Марин! Смотри как Светочке лучше стало. Не кашляет совсем и не задыхается. И мне на душе радостно, что ты тут рядом будешь. Ты же как сестра мне. А там что тебя держит? Нет у тебя там никого. Тетка была, да и та померла давно. А по поводу шитья - так ты со своими ручками золотыми и тут клиентов найдешь! В очередь вставать будут! - уговаривала Марину подругу. А и правда, что ее там держит? Мужа нет, родственников тоже, работу и тут найти можно, было бы желание. Зато плюсов много - и Светочка выздоровеет и подружка любимая рядышком... Подумала Марина и решила послушаться... Так они и переехали. Марина в швейный кооператив устроилась, по-прежнему зарабатывала хорошо. Девочки выросли, старшие уж невесты почти и младшенькая, Светочка, как тростинка вытянулась. Дочки выросли смышлеными, учились хорошо, матери никогда за них краснеть не приходилось. Говорят если в любви ребенок вырос, то он любовь излучать будет. Наверное так и есть, но у Марины так не получилось. Росли девочки в достатке и привыкли что все для них. И не для кого более. Все вещи по последней моде чтоб были. Туфли только на модном каблучке и сумочка в цвет. А куртка прошлогодняя вообще не вещь уже - хоть на помойку отправляй. На каждый праздник новое платье. Да чтоб такого ни у кого не было! Марина в лепешку расшибалась, чтобы все дочернии капризы исполнять. А к тому времени она и старше стала, да и зрение из-за постоянного сидения за швейной машинкой портиться стало. Стала Марина меньше шить и зарабатывать соответственно... -Мама! Мне платье нужно новое! У Люськи свадьба на неделе. Хочу самой красивой быть. Да не шитое хочу, а магазинное. Помнишь, я тебе показывала на витрине? -Дочь, но у тебя же есть новое. Вон то голубенькое. На новый год купленное. Ты в нем на свадьбе лучше всех будешь. -Здрасти... А на новый год я что надену? - дочь посмотрела вопросительно. -Так его и наденешь. Что, оно от одного раза сотрется что-ли? - удивилась Марина. -Не сотрется. Но новый год на то и новый, чтоб на него все свеженькое надевать. А это платье уже ношеное получается... - надула губы дочка. -Доченька, с деньгами сейчас не очень. Ты же должна понимать, что вас трое, мне тяжело. Зарплата еще через неделю только. Надо дотянуть как-то... -При чем тут зарплата? Возьми заказ на дом, сшей что-нибудь. Вон тетя Нина, заведующая почтой, сколько раз тебя просила ей костюм отшить. А ты все ленишься. Не ленилась бы и проблем с деньгами не было бы! - зло сказала дочь. -Доченька, при чем тут лень! У меня глаза не видят совсем! Я строчку не вижу, так зрение упало... Давай я тебя научу шить? Научишься, и себе сошьешь, и деньги будешь зарабатывать. -Ага, ты хочешь чтоб и у меня глаза ничего не видели? Вот спасибо, мама, за то что дочке такую долю желаешь. А ты, между прочим, могла бы и очки купить! А то придумала проблему, глаза у нее не видят! - отвернулась дочь... Марина только плечами пожала, да вздохнула тяжело. Что сказать. Эгоистками дети выросли. А виновата она. Разбаловала их своей любовью, а теперь уж что сделаешь... Такие разговоры в семье Марины часто велись. То это не так, то то не этак. Часто думала Марина как так получилось, что девочки ее такими выросли. Бессердечными и злыми. Она же всю жизнь им отдала. Работала, не покладая рук, чтобы они не нуждались ни в чем. Родной город ради младшей Светочки бросила... Город, который часто ей ночами снился. И просыпалась она от этих снов вся в слезах. Так и бредила любимыми улочками и родным домом... -Девчоночки, а давайте назад переедим! В город наш любимый! Помните, как нам там жилось хорошо? Да и могилы там вашей бабушки с дедушкой беспризорные стоят. Нехорошо это, не по - христиански... - часто говорила она дочерям, на что те отвечали. -Мам, ты что, совсем что-ли? Мне тот климат не подходит! Ты зла мне желаешь, да? Хочешь чтоб я загнулась там окончательно? - возмущалась младшая, Светочка. -Не поеду я никуда! Что за блажь тебе в голову пришла? У меня здесь все - и учеба, и друзья. Не хочу я ни в какой родной город, здесь мое место. - говорила средняя дочь, Надя. -Ага, щас, прямо разбежались переезжать! У меня личная жизнь только налаживаться стала. Я, между прочим, замуж собираюсь, а ты мне все обломать решила? - кричала старшая Катя... Поняла Марина, что дочки ее ностальгии не разделяют и никуда не поедут. И все в ее мечтах так и останется. И улочки родные, и дом любимый с палисадником... Тяжело ей было это осознать, но она смирилась. Опять же, ради детей. А девочки росли, взрослели. Вот уже старшая замуж выскочила, а за нею и средняя семьей обзавелась. Вышли они замуж и уехали из города со своими мужьями. Старшая Катя за границу укатила вслед за мужем, а средняя Надя в теплые края, там у ее мужа бизнес был. Осталась Марина с младшей Светочкой, но скоро и та в Москву учиться уехала, да оттуда возвращаться не захотела... И осталась Марина одна... Дочки письма писали, с праздниками поздравляли, но сами не приезжали. И Марину в гости не звали. И как она живет, хорошо ли ей или плохо, особо не интересовались. И денег матери на житье-бытье не присылали. Долго печалилась Марина, пока не случилось чудо. Постучалась в ее дом девушка. А Марина ей дверь открыла. Девушка маленькая, худенькая, глаза в пол лица. Смотрит грустно и недоверчиво. -Здравствуйте. Вы извините меня, я спросить только. Вы случайно комнату не сдаете? - спросила она несмело. А Марина, глядя на нее, возьми и согласись. От одиночества и тоски наверное. С тех пор жизнь Марины изменилась в лучшую сторону. Жиличка оказалось хорошей девушкой, а еще отменной хозяйкой и умницей. И чисто стало у Марины в доме, и пирогами пахнет всегда, да свежевыстиранным бельем. И поговорить, опять же, теперь есть с кем. Марина повеселела, духом воспряла... Хотя про дочек не забывала. А те писали все реже и реже, забывая видно в делах своих и заботах, мать родную... -Олечка( так звали квартирантку), а ты не хочешь переехать? Со мной, в Сибирь? В сторону мою родную? Ведь у тебя тут близких нет, насколько я знаю? И работа не такая уж прибыльная, чтоб ее держаться. Поедешь со мной? Хочу уехать отсюда, годы последние на родной земле провести и в положенный срок там и остаться. Я не нужна своим дочерям, лишь ты у меня поддержка и опора... -По поводу дочек ваших. Теть Марина, не расстраивайтесь, видно некогда, раз не звонят и не пишут. Вы главное не обижайтесь, бог им судья. А по - поводу переезда. А почему бы и нет? Эти края и мне чужие, родители мои погибли давно, других родственников нет. А вы для меня, как мать родная. Куда вы, туда и я... - улыбнулась Оля, а Марина ее обняла и к себе прижала... На том и порешили. Дом продали и в Сибирь отправились со всем своим скарбом. Оля сразу на работу устроилась, и в пединститут на заочное поступила. А Марина ног под собой от счастья не чуяла. Дочкам своим на радостях сообщила, что переехала. В гости звала вместе с внуками, которых не видела никогда. Да только не приехали дочери. Не ответили даже... К тому времени Марина уже совсем не молодая была, болеть стала сильно. Оля ухаживала за ней, как за родным человеком... Но время никого не щадит и забрал через год сильный недуг Марину на тот свет... Недолго она родному краю радовалась... Оля тотчас дочерей о смерти матери известила. Всю правду написала. На прощание позвала. И приехали все три дочери. И Катя с Надей и Светочка младшая. Но не мать в последний путь провожать, а наследство на троих поделить. А Оле на дверь указали сразу. Мол, иди-ка ты отсюда, потому как никто и зовут тебя соответственно... Какого же было их удивление в нотариальной конторе, куда они для консультации пришли, что все имущество Марина Петровна оставила Оле. Движимое и недвижимое. А также деньги в банке. А дочерям оставила письмо прощальное. Которое нотариус тут же и огласил. Что было в том письме никому не ведомо, кроме трех дочерей. Только собрались они с утра и уехали восвояси. Может стыдно стало? Хотя таким, как говорится - ssы в глаза, все божья роса... А Оля поселилась в доме, который ей Марина Петровна оставила и зажила счастливо. Замуж вышла, отучилась, детей нарожала. И что бы ни было в ее жизни, всегда вспоминала Марину Петровну только добрым словом... Автор: Одиночество за монитором. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

За окном – дождь. Ну, что ж, дождь так дождь. Все равно день хороший: до часу – на приеме с замечательным Сан Санычем – позитивным ортопедом, который, столкнувшись с парочкой плохо обученных, плохо колющих и плохо говорящих с пациентами молодых медсестер, уцепился за Надежду двумя руками. Ну, а потом – пациенты поквартирно. Надя работала в клинике, а ещё по совместительству – в медпункте школы. Частенько подрабатывала и частным образом: уколы, капельницы, процедуры на дому. И так как занималась этим она давно, уже были у нее клиенты постоянные. В их городском районе ее знали, рекомендовали друг другу. И было это совсем неплохо – подработка для женщины одинокой всегда важна. Благодаря ей и ремонт в квартире осилила, да и детям помочь хотелось. Особенно дочке, живущей неподалеку и перескочившей из декрета в декрет. Она спустила ноги в любимые серые тапочки, потом попу – в любимое кресло. Чашка кофе, лёгкий макияж, непослушные волосы – в лак, укороченные джинсы – в обтяг, а мысль, что пора худеть – вон из головы... На работу под зонтом Надежда шла с улыбкой. Она вообще была позитивна. – Вы как лучик солнца, Наденька. Как приходите, и в доме светлее, и настроение – в гору, и, вроде, и болеть не так страшно, – говорила ей пациентка, – Видно, счастливая Вы женщина. – Счастливая? – Надя рассмеялась, – Ну да, согласна, счастливая, – кивала. Почему б не согласиться? Надя была сторонником теории, что несчастным или счастливым человека делают только его мысли, а не внешние обстоятельства. Кто знает счастлива ль она? Всякое бывало. Маленьким сильно болел сын – родовая травма. Она так привыкла бороться, делать всё, что только возможно, что уж срослась с таким деятельным образом жизни. Муж преподносил сюрпризы по молодости – уходил к другой. Три года жили врозь. На кого ей, оставшейся с двумя детьми, было надеяться ? Тем более, что родом она издалека – из Перми. Тут, в Воронеже, осела Надя с мужем уже после учебы. На родине оставались мама, брат. Там тоже были проблемы: мама спасала сына, который в то время беспробудно пил. Но и в тот сложный период она не впала в уныние, решила – вытянет. И вытянула. Больше года муж просил прощения – простила. И то темное пятно, которое осталось на сердце, тщательно затушевывала мыслями о хорошем. А теперь ей прилично за пятьдесят, и она – вдова уже четыре года. Сын давно жил и работал в Омске, а дочь с семьёй совсем недалеко – через пару пятиэтажек. И проблем хватало у всех, но это такие проблемы, которые носят название – жизнь. А уж какой ее считать – счастливой или несчастной, дело каждого. – Доброе утро, Сан Саныч! Врач приходил к приему, уже все было готово. – Доброе оно нынче для улиток и для цветов, Надежда Сергеевна. А у нас – ждите рост пациентов. И хоть связь между дождем и обострением ревматизма не доказана, народ об этом не знает. Так что ждём ... Работу свою Надя любила, о приближении возраста пенсионного не задумывалась. Изредка встречалась с подругой Людмилой, устраивали посиделки дома или выходы "в люди". Люда работала учителем, тоже уставала, тоже помогала с внуками, поэтому встречи эти были не часты, но случались. *** Но произошли однажды в жизни Надежды изменения – пришло время забрать ей к себе престарелую маму. Брат умер несколько лет назад, маме нужна была помощь. Везла она ее из Перми. – Оох! Надь, как же без меня-то Витька и Женька!? И прийти-то им не к кому будет теперь. Бедные они. Несчастные... – Да почему бедные-то, мам. Здоровые, молодые, всё впереди... Ты лучше себя пожалей. У меня хоть отдохнёшь от проблем. Мама сидела на нижней полке в купе и качала головой. Она жалела оставленных дома внуков, детей умершего пять лет назад сына, жалела и его, Надиного брата, жалела престарелых соседок, свою Пермь и всё, что оставила там. Она так привыкла – о ком-то заботиться, кого-то жалеть. Думать о себе – ерунда. Мама из того поколения, которое не научили заботиться о себе. Им нужны объекты заботы. Без этого жизнь теряет смысл. А Надежда еле вырвалась, чтоб забрать ее. С работы отпросилась. Вернее – с двух своих работ. Везла – как спасала. Долгое время боролась мать за пьющего сына, спасала от пьянства и историй, в которые он из-за этого пьянства попадал. Не спасла, сил старческих не хватило – умер брат, замёрз по пьяни на осенней рыбалке. А мама, спасая его, потеряла здоровье. Да ещё, как-то незаметно, наверное, из-за чрезмерного чувства вины за смерть сына, которое взвалила она опять же на себя, легли на ее плечи заботы о двух его сыновьях, ее внуках. – Ты ж пойми! Мать у них крутится, как белка в колесе, когда ей их кормить -то? Вот они ко мне и бегут, – рассказывала прежде мама Надежде о внуках по телефону, – А мне чё? Трудно что ли? Я утром встала, супу наварила, тесто поставила, а сама – в магазин. Придут же, а Женька творожок любит. – Мам, не много ты на себя взвалила? Они ж уже каждый день у тебя обедают. – Нууу... Да не каждый. И не трудно мне. Рада я даже... Надежда, будучи далеко, пыталась мать убедить, что помощь ее превратилась в тяжкую для нее обязаловку, но проблемы внуков не кончались. – Так ить учится Витька-то, а у матери откуда деньги? Без отца ведь мальчишка. Кроссовки вот купил. Дала ему денег. Говорит, фирменные, – в голосе мамы довольство, – Вот уж отучится, тогда и сам пусть... Надежда заглядывала в интернет частенько. Племянники и их мама совсем не бедствовали, красиво одевались, сидели в кафе, бывали на курортах, а ее мама неизменно тянула из магазина сумку на колесах, оставаясь без пенсии, жалея их и стараясь помочь. В конце концов поняла Надя, что по-другому жить там мама просто не сможет. Один выход – забрать ее к себе. Но и это долгое время сделать было нелегко. – Да забери ты ее уже! – взмахивала руками Людмила, кода рассказывала ей Надя о ситуации матери. – Она что – чемодан? Вот так взял за ручку и забрал... Не едет она, Люд. И вот только сейчас, когда здоровье матери пошатнулось, привезла она ее к себе. Начали привыкать. Обе. Мама – к жизни на новом месте, в новых условиях, а Надя – к жизни с мамой. Естественно, маму обследовали, подлечили и очень скоро чувствовать себя она стала лучше. Были и конфликты. Как без этого? Если человек всю жизнь принимал решения сам, ему сложно смириться с тем, что теперь кто-то указывает, что делать. А обе они – привыкли принимать решения самостоятельно. И Надежде странно было в свои "под шестьдесят" просить разрешения у мамы, чтоб вечером прогуляться с Людой. – Куда ты пойдешь? Темно уж. Дома сиди! – Пойду, мам. Мама обижалась, дула губы, не разговаривала какое-то время. Но оно шло, обе привыкали. Мама часто звонила в Пермь, подолгу разговаривала с внуками, с бывшей снохой, с подругами, просила Надю перевести внукам деньги. Надя послушно переводила, сколько скажет. В конце концов мама начала понимать, что внуки без нее не пропали, а вполне себе живут и без ее участия, да ещё и забывают ей звонить. Теперь рядом с ней была дочь. Мать уже въезжала в уклад ее жизни, в ее эмоциональный фон, в ее заботы и ее настроение. Она начала чутко подлавливать малейшие изменения настроения Нади по интонации голоса, по внешнему виду, даже по шагам. И оказалось, что у ее такой, казалось бы, устроенной дочери тоже есть проблемы. Вот тогда и появился у мамы новый объект для жалости. Надя уставала. Вечером порой и язык не ворочался после работы. Особенно после работы в школе, после проведения массовых медицинских мероприятий. Шум-гам. Частенько приходилось внучат из садика забирать, дочке помочь тоже хотелось. Пациенты, хоть и жили в их районе, но не близко, да и этаж – не первый, да и характеры у всех разные, хоть и умела Надя находить общий язык со всеми. Но уставала она и раньше. Приходила домой, протягивала ноги на полчасика. Так хорошо было просто полежать, посмотреть в потолок, чтоб пришли в себя ноги, спина и мысли. А потом вставала и принималась за дела вечерние, готовила ужин, сидела у телевизора. Накрутившись среди людей, свои одинокие вечера она очень любила. Первое время, когда притирались, мама пыталась с порога ставить задачи. Из чистых побуждений пыталась, ничего такого. Просто она насиделась одна, ей хотелось общения. Надя ещё не разулась, а она уже тараторила: – Я вот картошки начистила, но ты поди, сама поставь. И вот тут у меня таблетки какие-то, ты прочитай... Звонила Вите, а у него девушка новая, знаешь ... Пришлось объяснить, попросить у матери эти полчаса на отдых. Теперь эти полчаса Надежда слушала из уст мамы, доносившуюся из другой комнаты оду жалости к дочери. – Устала! Опять вон она устала... Сколько можно работать-то? Ох, где б тебе денег-то найти, а? Взять бы где ей миллион, да и жить. Скорей бы уж пенсия. Да разве не хватает нам? Брала б вон мои деньги-то? Прожили б. Бросать надо эту работу, а ей всё мало. Хватает и хватает... Надя лежала, чувствовала усталость и, под эти причитания, начинала тоже себя жалеть. Да-а... Не молода... Ножки гудят, да и так ли велика оплата за ее труд? Она бегает-бегает, угодить пытается, а от людей никакой благодарности. Вон у Лебедевых вместо десяти двенадцать раз была, и оплату не взяла, а они ещё смотрят косо. Как будто это она виновата, что дед их так и продолжает кашлять. И такая обида всплывала на людей! Материнская жалость – штука сильная. Все чаще слышалась в голосе мамы забота. – На-адь, полежи! Чё ты встала? Выходной же. – Да выспалась я, мам. – Ну, и лежи. Чё вскочила -то? Валяйся хошь весь день. Ведь всю неделю бегала. Я-то чего? Сама что ли не поем? И Надя наливала кофе и возвращалась в постель с чашкой. И верно – ведь всю неделю бегала. А ведь уж не тридцать... Звонила дочке, говорила, что не придет, отдохнёт сегодня. – И чего ты за эти окна взялась, а то не помыла б попозже... Ниче с ними не будет, дождутся они тебя, – стояла над душой мама, когда принималась она за дела. И другие окна остались не домыты. И правда – дождутся. – Мам, Артюшку с Лизой заберу на выходные. Лера с Юркой на свадьбу приглашены. – Да-а? Ну, забирай. Опять не отдохнёшь, – вздыхала мама, – Из меня уж какая помощница? А тебя так жаль, просто сил нет. Что за жизнь у тебя! – Да вроде нормальная, мам, жизнь. – Ну уж, – махала та рукой, – Маета одна. Никакого отдыха. Туда-сюда, туда-сюда. А ведь тебе уж не семнадцать. Пора и о покое подумать. Вон как устаешь! Энергетика матери, ее жалость впитывались, проникали и убеждали. Очень жаль становилось себя. И уже не казалась жизнь такой уж счастливой. Наоборот, казалось, что судьба ее испытывает и наказывает. Она с кислой физиономией вставала, устало и небрежно готовила ужин. Потому что надоело всё, потому что жаль себя, потому что завтра – опять в эту круговерть... – Мам, ты чего такая? – уже спрашивала ее Лера. – Какая? – Ну, не знаю. Удручённая какая-то. Не заболела? – Да нет, Лер. Устала просто. Возраст, наверное, сказывается. Сан Саныч на приеме посмотрел на нее исподлобья, когда рявкнула она на непонятливую пациентку. – У Вас дома что-то, Надежда Сергеевна? – Нормально все. Просто вы уж пять раз объяснили, а она... А мама дома все о том же – пожалей себя, бросай работу. – Поди, ляг полежи. И Надя послушно шла, хоть совсем и не собиралась лежать, но ведь лежать было проще, лежать было так хорошо, и соглашаться, что надо отдохнуть – так приятно. Квартиру подзапустила? Да и ничего страшного. Мама вон кое-где пометет, да и ладно. Близкие переживут, а посторонние и не ходят к ней. Вскоре Надя написала заявление "по-собственному" в школе – больше в школе она не работала. И правда, пора уж себя и пожалеть. Пришла к любимой пациентке Ксении Ивановна. – Устала я, Наденька! – жаловалась та, лёжа под капельницей, – Так устала от этого лечения! – Думаете я не устала бегать к Вам на четвертый этаж? – вдруг грубо отрезала Надя, – Уже сил никаких нет, а все ноют и ноют. Одна я – двужильная. Ксения Ивановна замолчала, посмотрела на Надю с удивлением. Сколько она с ней знакома, но такого настроения у Наденьки не было никогда. Всегда – с улыбкой, с поддержкой. – А сами-то Вы здоровы ли, голубушка? – спросила ласково. – Здоровы, – усмехнулась Надя, – Относительно ... Разве может человек моего возраста быть абсолютно здоров? – Да-а, сам себя не пожалеешь, дак никто не пожалеет, – протянула расстроенная Ксения Ивановна. А на Надю напала какая-то обида. Сама себя не пожалеешь... сама себя не пожалеешь... Обида на дочь, на сына. А почему, собственно, она должна кому-то помогать? Не пора ль уж ей помочь? И ничего, что о помощи особо ее никто не просил, что помощь предлагала она сама, все равно обида росла. Прошло полгода, и Надя отказалась от подработок на дому. – Надежда Сергеевна? Здравствуйте! Вы весной маму нашу кололи, а теперь надо повторить курс. Вот звоним... – Я больше не работаю на дому, – отвечала резко, потому что всегда была на грани – согласиться или нет? – Правильно...правильно, – радостно кивала мама, – Всех денег не заработаешь. И Надя делала горестное лицо, вспоминая про какие-нибудь свои болячки. – Надька, ну ты чего? Зовем-зовем... , – в который раз звонила Людмила, звала встретиться с общими подругами. – Да чего-то неохота, Люд. Да и желудок шалит, нельзя мне ничего. – А у меня, можно подумать, не шалит? – у Людмилы оперированная язва. – Нет, Люд, в следующий раз. Денег лишних на кафе теперь не было, да и настроения – тоже. Надя уже не ходила к парикмахеру – забрала волосы в хвост. Появились выходные дни, она валялась на кровати, листала страницы интернета, смотрела – что там происходит в жизни детей, друзей, но давно уж не выставляла истории своей жизни, потому что ничего там интересного и не происходило. – Наденька, лежишь? Ну лежи-лежи. Оладушек хочу растворить..., – трепетно охраняла покой дочери счастливая мама. Звякнул телефон – будильник. Надежда проснулась, привычно потянулась в постели ... О-ох... Тяжелый денёк! Огляделась – давно не смененное чёрное постельное белье не радовало. Опять этот дождь! – Всю ночь ведь не спала я, так стучал этот дождь по подоконнику. Так стучал..., – с утра поднывала мама, охая и держась за спину, – А тебе на работу. Бедная ты, несча-астная! Как пойдешь? Под такой-то дождь. Господиии ... Опять нудный прием до часу. Доктор теперь другой – ей сменили специалиста. Отоларинголог была женщиной неприятной, высокомерной. Надежда с трудом выдерживала смену с ней. И было ещё жальче себя, хоть последнюю работу бросай. Скорей бы уж пенсия... Этот образ несчастной задерганной женщины, который нарисовала ей мама, начал работать в реальности. Жалость мамы шла от чистого сердца – ей хотелось покоя для дочери, хотелось, чтоб дочь отдыхала, была рядом с ней. Она нашла объект заботы, она готова была окружить этот объект своим вниманием, теплом и помощью. Она так привыкла – жить, ради кого-то, жалеть. Вот только Надю начала заедать дикая тоска, навалилась депрессия. Утром хотелось плакать, а вечером нападало раздражение. Ее бесили мамины заботы, она раздражалась по мелочам – не там стоит, не туда положила, не досолила, достала разговорами об одном и том же. Мама вечерами начала закрываться в комнате, и это раздражало ещё больше. Надежде казалось, что ее заперли в душном пространстве, что нет дальше ничего интересного – осталось только себя жалеть. И на нее напали болезни. Она начала набирать вес, болел желудок, периодически кружилась голова. Она обследовалась, но ничего серьезного, так и не обнаружилось. Лечилась, глотала таблетки, старалась больше лежать, и мама жалела бедную дочь ещё больше. – Несчастная ты у меня какая, Надюшка. Ох, несчастная... – Да почему несчастная-то, мам? – Так счастливая что ли? Одна-а, муж помер, детям ещё столько всего надо, Артюшка вечно болеет, и пенсию ещё не заработала ... Первой тревогу забила Лера, дочка. – Мам, ты чего это? Даже Лизка уже заметила, что бабушка не смешит ее больше. Что случилось? Мне кажется с появлением бабушки ты очень изменилась ... Или я ошибаюсь? Подумай об этом. Подумай подумай...Чего тут думать? Возраст... Но Надя начала размышлять. Приезд мамы и ее настроение действительно взаимосвязаны. А ведь Лера права. И чем больше она размышляла, тем страшнее ей становилось. Аж покрылась испариной. Мама всю жизнь жалела брата. Он болел в детстве, потом – проблемы в школе, потом – спиртное... Она всю жизнь "боролась" за него. А результат? Надежда приезжала домой в Пермь обычно летом, в отпуск. Брат, как правило, находился в процессе поиска очередной работы. Жил он отдельно от мамы, но ежедневно приходил, плотно обедал, садился или ложился на диван и лежал до вечера в телефоне или в беседах с ней. Надежда за это время успевала переделать в доме массу дел – приезжала она ненадолго, и хотелось маме помочь по максимуму. – Надь, ляг полежи! Чё все крутишься-то... , – жалела ее мама, мечтая, чтоб оба ее ребенка просто отдыхали. Это ж так здорово. Это просто мечта, когда у детей – сплошная благодать. Какая мать не хочет этого? Но Надя не поддавалась, продолжала осуществлять запланированное. А брат лежал. Надежда, привыкшая экономить каждую минуту, считать, что "время-деньги", удивлялась. Она тут две недели, и он две недели лежит... А мама говорила, что он сова, и что трудно ему подняться утром на работу. Жалела его очень. Да и работа не находилась. И люди ему встречались очень злые. И политика в стране – полное безобразие. И жизнь – сплошное горе. Горе заканчивалось, когда находились деньги на спиртное. Неужели...? Неужели можно предположить, что светлое чувство материнской жалости погубило его? Нет, такое невозможно. Мы не ответственны за счастье кого-либо. Мы не можем быть причиной несчастья. Человек сам за все ответственен. Но... Почему тогда мы с кем-то рядом расцветаем, а с кем-то – гаснем. Нам кажутся приятными люди, которые нас видят в светлом активном образе, мы чувствуем вдохновение и силы рядом с такими людьми. И начинаем себя жалеть, если рядом живущие жалеют нас. Надя ясно поняла, что она сама погасила свою энергию, чтоб приблизиться к образу, который так хочет видеть в ней мама – образ несчастной женщины, которую стоит пожалеть. Ведь образ этот легче проживать. Тебя жалеют, и ты начинаешь жалеть себя... Испарина покрыла лоб... Счастливым человека делают только его мысли, а не внешние обстоятельства – разве не так она думала совсем недавно? Что ж творит она со своей жизнью? На следующий день после серьезного разговора с Лерой, она услышала разговор медсестер в коридоре. – Да-а, изменилась наша Надежда. Такая веселая была, а теперь... – Может заболела чем? Знаете, бывает же, что люди скрывают. Заболела? Да, наверное... Жалостью к себе заболела. В этот день она сидела на приеме у проктолога – мужчины средних лет. На прием пришел молодой парень. Он стеснялся, говорил завуалированно. Было видно, что он впервые столкнулся с проблемой подобного рода. И тут к Наде вернулось хорошее расположение духа, она как-то быстро нашла общий язык с парнем, смешила, заставила его расслабиться. Врач прописывал ему свечи, объяснял, как применять. – А потом? – вдруг спросил парень, – Потом ее вынуть как? – Вынуть? – озадачился врач, такого вопроса он не ожидал, – Ааа, ну что Вы, не надо вынимать. Она растает. – Растает? – пациент перевел удивленные глаза на Надежду. – А Вы как это себе представляли? – улыбнулась Надежда. Они все трое покатывались со смеха, и стало так хорошо на душе у Нади. Нет, нельзя поддаваться этому чувству жалости к себе. Нель–зя! Она позвонила и записалась в парикмахерскую. А потом набрала номер Ксении Ивановны, бывшей пациентки, поговорили о здоровье. Надя всем объявила, что опять готова оказывать услуги на дому. И как только сделала это, подумала – как же она соскучилась по своим пациентам! – Людка, привет. Надо встретиться. Надоело мне дома сидеть. – Ого! Рак на горе свистнул? Слава раку! С возвращением тебя, родная! А мама дулась. – Заче-ем? Зачем тебе это? Неуж денег мало? Всех ведь не заработаешь. – Дело не в деньгах, мам. Я задыхаюсь дома. Привыкла жить по-другому. – Так ведь себя не пожалеешь – никто не пожалеет. – Ну, вот ты пожалела и хватит. Мам, порадуйся за меня. Счастливая я женщина. Я хочу, чтоб и ты так думала. Ведь мысли материализуются. А уж материнские – вдвойне. – Глупости, – махала мать рукой, – Загонишь себя. У тебя ж болит всё. Здоровья нет. О годах пора думать! Переубедить ее было невозможно. Да и надо ли переубеждать? Мама теряла образ дочери, требующей ее заботы. Она теряла смысл своей жизни. А в возрасте за восемьдесят возможно ли найти другой? Поэтому она обижалась, дулась, тянула внимание на себя. Осталось теперь помочь маме найти себя, и не потерять свое счастье в потугах жалости к ней. Пропел телефон – будильник. Надежда потянулась в постели ... Э-эх! Славный денёк! Оглядела себя – новая леопардовая пижама, она давно хотела такую, и вот Лерка ей подарила. Спасибо, дочка! – Ооо...всю ночь не спала, дождь проклятый.., – услышала из комнаты мамы. Дождь? Ну, что ж, дождь так дождь. Она спустила ноги в любимые серые тапочки, потом попу – в любимое кресло. Чашка кофе, лёгкий макияж, непослушные волосы – в лак, укороченные джинсы – в обтяг, а мысль, что пора худеть – в голову ... На работу под зонтом Надежда шла с улыбкой. Всё равно день будет прекрасный. День счастливой женщины. Автор: Рассеянный хореограф. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Андрей только усмехнулся: — Невесту ту, случайно не Викой зовут? — Викой, да. А ты что, её знаешь? — Как не знать. Она же моей бывшей девушкой была. Потому я и не приехал, чтобы не смущать молодых. Вдруг бы невеста у алтаря отказалась замуж идти. Девушки, они такие, манерные. Что я своему другу враг? Услышав такое, Тамара прижала телефон к уху: — Что ты такое говоришь, болтун? — Я вообще-то не вру. Иван в курсе предпочтений Виктории, она ж ходила за мной по пятам, целый год. И как пиявка прилипла. Я от её нытья устал и познакомил её с другом, Ванькой. А она замуж за него пошла, назло мне. Ну и дура, я ей сразу говорил, извини, у меня к тебе чувств нет. Тамару от услышанного затрясло, она закричала в трубку: — Ты что сдурел, такую девушку упустил?! Обо мне ты подумал? Я же на этой свадьбе иззавидовалась вся, сердце у меня за тебя болело! Вот бы думаю, такую девушку моему сыну! Что ты натворил! Да здесь у нас полдеревни от зависти трясло, шутка ли, невеста городская прикатила. Это ж как Ванька умудрился, чтобы сердце разбить, самой настоящей коренной горожанке! Тамара услышала, как сын Андрей рассмеялся: — Ты что, мать? Это ж надо невидаль какая, городская невеста! Да их тут пруд пруди, а хочешь, и я женюсь? — Хочу! — закричала Тамара. Она даже глаза зажмурила и затопала ногами. — Хорошо, жди известия, — сообщил сын. Тамара опустилась на стул и схватилась рукой за грудь. Что-то ей даже плохо стало. «Почему у меня такой недальновидный сын?» — подумала она. — «Мне эта Вика так понравилась. У неё личико детское, губки бантиком и одета словно дорогая кукла. А родители у Вики такие приличные хорошие люди, Разиной так повезло с ними породниться. А ведь на их месте могла бы я, Тамара Кувшинова. И Вика называла бы меня мамой. А как бы мне завидовали все! Ну Андрюшка, ну балбес, удружил!» Но больше всего Тамаре не давали покоя слова новых родственников Ванюши: — С радостью поможем молодым. И квартиру им справим, и дачу.» О, как. Тамара поглядела на свой дом и расстроилась. Вспомнила она о том, как в-одиночку растила сына, как ущемляла себя во всём, лишь бы Андрюшка в достатке жил. Богатства и помощи ждать неоткуда. Вот и сейчас сын до сих пор живёт в студенческом общежитии, хоть и закончил институт и устроился на работу. Что у сына в голове, почему не видит выгоды? У Андрюши была синица в руке, а он сглупил. Ну ничего, дело наживное. Уж в чём Тамаре повезло, так это в том, что у неё мягкий и послушный сын. Тамара сыну подскажет, направит мальчика на истинный путь, и в их дом придёт праздник. А невесту лучше выбирать из городских девушек. Оно ведь в городе всяко лучше жить, там больше перспектив. *** Тамара никогда дома не засиживалась. Чем жизнь в деревне хороша, так это возможностью с утра до ночи ходить в гости ко всем знакомым. — Макаровна пошли, — заглянула во двор Тамары соседка, — Собирайся скорей. Говорят, из больницы нашу Наталью Кошкину привезли. Тамара копалась в огороде, подвязывая томаты. Всплеснула руками, ахнула и побежала руки мыть, еле попадая ногами в калоши. — Привезли значит, батюшки мои. Ох не повезло бабоньке, зато — выкарабкалась. — Живучая. Только парализованная теперь лежит. Все равно сходим навестим, она ведь наша подружка. Тамара наскоро переоделась в чистое, достала из холодильника два апельсина и гранат и побежала к дому Кошкиных. Там уже собралось полдеревни. Мужики встали у крыльца в круг, обступили с вопросами Матвея Кошкина, мужа Натальи. Тот вздыхал грустно и крутил головой: — Дак лежит, не двигается, сил нет. Когда из больницы её выписали, врачи сказали, что может быть, когда-нибудь, и встанет на ноги, чем чёрт не шутит. Женщины подошли к крыльцу, Тамара поздоровалась с Матвеем. — Привет Матвей. А сын то ваш где? Неожиданно Кошкин испугался её вопроса. Он вжал голову в плечи: — Ромка то? Он мне больше не сын. Отрёкся он от своей семьи. Тамара ахнула и перекрестилась: — Что ты такое говоришь, Матвей? Матвей Кошкин ещё больше сгорбил спину. И всех присутствующих словами поразил: — А как мне к нему относиться? Он мать больную бросил, ради жены. Зазноба его, Кристинка, заявила мне прямо в лицо, чтобы мы дескать, не вздумали на неё рассчитывать. Она таскать горшки и нанимать сиделок для свекрови не будет и Ромку не отпустит. Во как! Тамара долго осмысливала слова мужчины. Ромка Кошкин был старше Андрюшки на пять лет, удачно женился на городской женщине. Та хороша собой, умна и работает на хорошей должности. Ромка и сам далеко пошёл, купили квартиру в городе, две машины. И уж совсем неожиданно было услышать, что Ромка стал таким равнодушным. Тамара двинулась к двери, прошла в дом. Увиденное вызвало в ней приступ слёз: на кровати посреди комнаты лежала хозяйка дома, Наталья. После пережитого инсульта её разбил паралич, она похудела сильно, осунулась, волосы ей коротко состригли. Ни говорить, ни встать, ни поднять руку Наталья не могла. - Наташк, а ты чего лежишь? - проговорила Тамара. - Мы к тебе каждый день будем ходить, пока не встанешь. До чего страшно и горько смотреть на больную подругу. А ещё больше Тамаре страшно стало оттого, что у неё самой такой риск инсульта имеется. Помнится, всегда вместе с Наталкой в больницу ходили, чтобы выписать таблетки от давления. И вот такой страшный итог. Уходила от Кошкиных Тамара, с тяжелым сердцем. Вечером ей позвонил сын, Андрей. — Мам, в выходные приеду в гости, жди. И невесту привезу, Аврору. Тамара выдохнула удивление: — Кого?.. — Аврору, это имя такое. Аврора Константиновна, мам. У Тамары не было настроения шутить. — Сынок. Ты что, воспринял мои пожелания всерьёз? И что, неймётся жениться? — Ну я как-бы не тороплюсь. Это же ты каждый раз просишь невестку. Городскую, заметь. Так вот, Аврора родилась в городе и выросла. У неё даже своя квартира есть. Она очень перспективная, мамуль. Всё как ты и просила. Тамара покачала головой: — Нет, Андрюш. Ничего слышать не хочу о городских девках, сын! Они все там холодные и жестокие. У них только деньги и карьера на уме. А живые люди для них пешки! Андрей был сбит с толку постоянно меняющимся настроением матери. Всю ночь Тамара пролежала без сна. Она глядела в темноту полными слёз глазами, включала свет, измеряла себе давление и удивлялась высоким цифрам, пила таблетки и опять ревела. А к утру уже была твёрдо уверена в том, что не допустит чтобы сын Андрей, женился на городской девушке. Нет в городе душевных людей. Настало время задуматься о будущем. Что, если и Тамару настигнет незавидная участь Кошкиной и она тоже сляжет в постель? Станет ли невестка её жалеть, захочет ли смотреть за ней? Не станет ли настраивать Андрея сдать заболевшую мать в учреждение для престарелых? И вот уже совсем другой настрой, и до новобрачных Разиных ей дела нет. Следующим днём Тамара пошла в гости к Лысовым. Лысовы эти, жили на краю деревни. Славились эта семья тем, что жили очень дружно, хоть и бедно, у вдовы Ларисы две дочки, Маша и Надя. И три бабули живёт в доме. Хозяйка, Лариса Лысова была рада визиту гостьи, усадила её за стол, скомандовала дочерям подать чай. Тамара внимательно посмотрела на обеих девушек, мысленно их оценила. Подытожила, что красоты в них никакой нет, фигурами тоже крупные, как и мать. Зато, уважительны и скромны. Тамара приглядела для Андрюшки «младшенькую». Надежде уже двадцать три, самый подходящий возраст для замужества. — А я гостинцы принесла, бабулям, — улыбнулась Тамара. Лариса с дочерьми заботились о трёх старухах. Одна из них являлась свекровью Ларисы. И несмотря на то, что Лариса давно вдовая, свекровь до сих пор живёт с ней. А кроме неё живут бабушка Ларисы и старая тётка Альбина, седьмая вода на киселе. Лариса сопроводила гостью к старухам. Василиса Павловна спала, укрывшись шалью, в небольшой комнате в кровати. Тамара придирчиво рассмотрела её с ног до головы, подметив всё: и чистые носки на ногах, и аккуратно стриженные ногти, волосы. Осмотрела комнату, в которой проживали бабушки, запаха никакого почти не почувствовала, в комнате тепло и светло, кровати заправлены чистым постельным бельём. Вторую бабульку обнаружили в кресле у окна, она читала книгу и еле узнала Тамару. Выглядела она также сытой и довольной, одета была во всё чистое. Третья бабулька гуляла во дворе, сидела там на лавочке под яблоней. Тамару она обняла, поговорила с ней. Поговорив, гостья убедилась в том, что женщина довольна своей жизнью здесь. После увиденного Тамара зауважала Лысовых и кинулась в другую крайность, она решила сына женить на Наде. ** После того как Тамара Кувшинова покинула гостеприимный дом Лысовых, Лариса вышла к дочерям и шепнула им: — Видали? Сватать вас пришли. Только не знаю, кого из вас обеих попросят, склоняюсь к мысли, что заберут Надю. Потому что сыну Кувшиновой двадцать три года. А Машка у нас постарше на пару лет. Так что ты Надюш, счастье своё не прохлопай ресницами и гляди в оба. Две сестры посмотрели друг на друга. На лице Нади разлился румянец. Едва мать вышла из дома, Маша кинулась на сестру: — Чего улыбаешься, гадина? Почему думаешь, что он выберет тебя, а не меня?! …Из дома Лысовых выбежала Надежда, за ней гналась со всех ног Мария, размахивая шваброй в руках. Надя бежала босиком, в чём была, она громко кричала, сестра загнала её в огород и захлопнула калитку за ней. — Вот и сиди там, змея! Только попробуй высунуться! ** Андрей приехал на выходные помогать с огородами. Как мать и велела, о городских девушках он напрочь забыл. Да и положа руку на сердце, он не горел желанием жениться. — Мам, я решил, что ну их, этих девок. Ну не хочу я жениться. Мне всего двадцать три и я — молод и хочу пожить один. Тамара головой кивнула: — Молодец, сын. А теперь держи, — сунула она ему в руку коробку. — Что это? — взвесил он её в руке. — Тяжеленькая. — Это подарки для невесты. — Какой ещё невесты? Сын был огорошен известием о новой блажи матери, Надежде Лысовой. — Надька?! Да на кой она сдалась? — поразился он. — Не спорь со мной. Я сказала Надька, значит, Надька. Андрей предпочёл с матерью не спорить и шёл следом до дома Лысовых. А там был настоящий предсвадебный переполох, дым стоял коромыслом. «Невеста» с небольшим фингалом на лице вышла к гостям подавать чай. А потом были разговоры до самой темноты, и выгнали на прогулку Надю с Андреем, потом Тамара отлучилась на минутку, чтобы подслушать разговор сына с будущей невестой. — Надюш, у меня мать такая предприимчивая, ты на неё не смотри, - услышала Тамара оправдания Андрея. — Она замучила меня своими капризами. То просит учиться и семью не заводить, то вдруг говорит, что хочет невестку из города. Я давно уже к её заскокам привык. И знаю, что она загорается как спичка, а потом так же быстро тухнет. Так что я живу с ней как на вулкане, и отношусь с юмором. Всё равно будет всё так, как я сам хочу. Вот она вбила в голову, что я должен на тебе жениться. Ты мне скажи, тебе так охота замуж? — Нет, — после небольшой паузы ответила Надя. — Я бы вообще хотела свободной быть. Но меня мать никуда не отпускает. Мне бы уехать подальше из дома, чтобы не видеть больше мамку, сестру и старух, за которыми мне приходится ухаживать. — А чего у вас так много бабушек? — Да, это у мамы такой «бизнес». Она тащит домой одиноких старушек, чтобы досматривать за ними, ради возможности получать их пенсии. Ты бы знал, как я хочу сбежать куда глаза глядят, пусть мать сама смотрит за своими бабушками. А то озадачила ими нас с Машкой, а сама только пользуется деньгами. — Слушай, Надь, — после минутного молчания заявил Андрей. — Я могу тебе помочь. Ты свои вещи собери и поехали со мной в город. У меня там куча знакомых есть, найдут тебе быстренько работу и жильё на первое время. — Я от такой помощи не откажусь, — согласилась Надя. — Значит, договорились. Только давай сразу обговорим: ничего личного. Я жениться на тебе не хочу и не буду, не питай ложных иллюзий. И вообще забудь, что тебе мама моя наплела. *** Тамара вернулась домой притихшая. После подслушанного разговора молодых, она долго приходила в себя. Вот те на, и Надюша то оказывается, устала от старух, не получится из неё сиделки, и у сына оказывается, сложилось своё мнение относительно матери. Пришлось срочно вызывать Андрея на разговор, после чего мать и сын расставили все точки над «и». — Ну с чего ты взяла, мам, что у тебя будет инсульт? — удивлялся сын. — И почему, по-твоему, невесту мне должна выбирать ты, исходя из собственных своих запросов. А ничего что я хочу иметь возможность самостоятельно выбирать, как и с кем мне жить? И почему ты думаешь, что я тебя брошу на плечи жены? У Тамары задрожали губы: — Наверное ты прав, сын. Я такая впечатлительная. Все ситуации, которые вижу у других, зачем-то примеряю на себя. — А давай вместе завтра в город поедем, — предложил Андрей. — Хватит сидеть киснуть на одном месте, хоть развеешься. Тамара согласилась на всё, подумав о том, что Андрюша повзрослел. И пора бы уже считаться с его мнением. Надя Лысова уехала в город, пожила там и вернулась домой к матери, рассудив, что жить одной тяжелее, хоть и вольно. К Кошкиным приехал сын. Один приехал, без жены. Говорят, разводиться собрался и делить имущество. Мать его, Наталка начала садиться в постели и немного говорить, это вселяло надежду в её мужчин. Потом Рому часто видели у дома Лысовых, он присматривался к Марии. Автор: Алена Русакова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

В рабочем кабинете их было четверо. Света громко рассказывала историю вчерашней уборки-расхламления у матери. – Молодец ты, Светка, – почти завидовала Лариса, – А я вот все не решусь свои ящики разобрать. А уж у матери ... Там ещё бабушкины вещи сохранились. – А ты без неё приди и разбери. Как я, – советовала Светлана. – Да она не переживет. Ты что! – Ну, попереживает и кончит. Подумаешь– хлам выкинули. Никуда не денется, – безапелляционно заявила бойкая Светлана. – Думаешь? – Нет, – не согласилась Соня, – Так нельзя. А вдруг какие-то вещи – памятные. – В этом возрасте, Сонечка, памятное у них абсолютно все. Одно – о детстве, другое – о свиданиях. За что не схватись – " Ты что! Это ж память!" Так вообще ничего не выбросишь. Нет, расхламляться надо без них, без предков ... Женщины немного заспорили. – А я вот вам что расскажу, – начала Софья.... Пару лет назад они с сестрой помогали бабушке Рае с переездом. Забирали её из деревни в город, к маме – насовсем. Расхламление было вынужденным. Ехать собирались на машине, и взять можно было лишь то, что уместится в багажник. Поехали со старшей сестрой Наташей и ее мужем. Маму не взяли, в машине уже не было места. Софья ещё была не замужем, а Наталья на раннем сроке – ждала первенца. Много брать не собирались, в машину уже точно должно было поместиться бабушкино инвалидное кресло в разобранном виде и личные вещи. Дом у бабушки был большой, его собирались продавать. Перевозили бабулю к маме, а там, у мамы, было все. Бытовые вещи брать необходимости не было. Сестры перебирали шкафы и наткнулись на детские фланелевые вещи: пеленки, распашонки... Наташа подняла брови. Она уже приглядывалась к детским вещам в магазинах, к ярким, современным и необычайно милым, но эти ... были – уффф, точно из прошлого века... Хоть и сохранились достойно. – Так, это-то откуда, ба? Неужели ещё от детей сохранила? – Так ведь и вас в эти пеленки пеленали... – Надо же, и даже цвет сохранился, – покрутила в руках вещи Наташа, – Выбрасываем! И пеленки полетели в мешок на выброс. Бабушка сидела на диване. Она уже смирилась с предстоящим переездом и разрешила внучкам делать все так, как они считают нужным. Назвала им вещи, которые взять надо обязательно и успокоилась. Жаль было дом, жаль было мебель, жаль было всю жизнь, которая прошла в этом поселке ... Она уже достаточно поплакала в одиночестве. Но при внучкам держалась. Делать нечего. Годы ... Надо было переезжать к дочери. Сама она уже не справлялась. – Эти пеленки и вещи детские отец с войны привез. Целый мешок, – сказала она спокойно. – В смысле, с войны ... – В прямом. На побывку тогда его отпустили после ранения, лейтенантом уж был. Вот и явился с таким подарком. А сам и не женат даже был на маме-то, встречались только. Тогда, в сорок втором и зарегистрировались, а вскоре и я родилась. А Генка уж после войны. Внучки знали историю семьи. Прадед их приезжал на побывку, и с войны вернулся. Правда, не сразу, в 47-м только. Но живым... А вот про пеленки-распашонки слышали впервые. – Так он что, заранее о пеленках позаботился? – предположила Соня. – Да какое там! Тогда их и не достать было, фланелевых-то. Тут такое дело ... Девчонки продолжали перебирать шкафы под рассказ бабушки. *** Холодной зимой 1942-го года пришлось лейтенанту Рябцеву, их прадеду, возвращаться в свое подразделение через кладбище поздно вечером. Так дорога была короче, да и кладбище оказалось расчищенным от снежных непроходимых заносов. Уже стемнело, было жутковато. И вдруг в промерзшей тишине он услышал глухой стук. Реализм взял верх, он огляделся и увидел возле одной из могил женщину в фуфайке и большом пуховом платке. Она рубила топором крест. Он подошёл вплотную, окликнул, пожурил...разве можно на кладбище кресты рубить... А в ответ услышал: – Не чужой рублю, мужнин. Война пройдет – новый справлю... Рябцев пожал плечами, увидел, что рядом с могилой мужа женщины совсем свежий холмик маленькой могилки. Он чернел пятном на белом снегу. Лейтенант направился дальше, но женщина окликнула, попросила помочь. Сил-то поболе – мужских. Рябцев срубил и расколол крест на чурки. Погрузил поклажу на санки и помог довести до квартиры. А там помог и печку растопить. Разговорились. И узнал он, что погибли у женщины на фронте сын и зять, а дочь, невестка и трое внуков погибли под бомбежкой во время эвакуации через Ладогу. Один внук с ней был, да вот и его не уберегла, заболел сильно и номер три дня назад. И теперь она совсем одна. Рябцев огляделся. На столе у женщины стояла швейная машинка, лежали лоскуты цветной ткани. Война, холод, голод, смерти, а она чего-то яркое шьёт... А когда лейтенант уходил, она засуетилась, начала складывать ему в мешок ... детские фланелевые вещи. Объяснила, что перед самой войной завезли ей , портнихе-надомнице, из артели рулоны фланели, заказ на распашонки да пеленки. Вот она их и шила. – Так а зачем Вы шьёте? Кому? Если уж и артели нет, – удивился лейтенант. – Как зачем? На будущее. Война пройдет, много детей будет. Очень много. – Так ведь у меня-то детей нет, – отказывался Рябцев. – Это сейчас нет. А война кончится, победишь фашистов, вернёшься, и будут дети. Бери! Коль возьмёшь распашонки – точно вернёшься, точно детей своих на руки возьмёшь ... Бери! И прадед вещи взял. А вскоре после ранения домой попал, женился, бабушка родилась в 43-м... – Предрекла женщина. Может детские эти вещи и спасли отца, как знать ..., – закончила бабушка. Внучки переглянулись. Поняли друг друга без слов, на то и сестры. Это какой же силой духа и достоинством надо обладать, чтоб, потеряв всех своих, продолжать шить и дарить детские вещи, предрекать победу, предрекать другим детей и светлое будущее. Они, не сговариваясь, подошли к мешку и достали детское. Наталья аккуратно свернула все в отдельный пакет, отдала мужу, чтоб отнес в машину. – Бабуль, новость у нас с Никитой – мы первенца ждём! – она обняла протянувшую к ней руки бабушку, – Я эти вещи заберу, ещё поносим. А потом и Соне передам. Они – святые, считай... Для нас – святые теперь ... – Да-а! И теплые очень. Память, она не изнашивается. Не все можно выкинуть. Надо что-то оставить и душе, – согласилась бабушка. В дороге бабушка улыбалась. С ней ехали любимые внучки, такие замечательные, такие ценящие её память. *** В рабочем кабинете воцарилось молчание. А потом Лариса, смахивая слезу, задумчиво произнесла: – Ох, девочки. Как же тяжело-то им было тогда ... Господи! Нет, разбираться будем вместе с матерью. Мало ли – чего там. Автор: Рассеянный хореограф. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях. 🙏

Время ли ругаться? Ночь на дворе. Да и с высоты прожитых лет бабе Груне ссоры и ругани казались лишними, ни к чему не приводящими, ненужными и пугающими. Она думала о вечном, о своих ошибках, и уж давно причислила все крики и скандалы к грехам. Ей, из-за бессилия старческого, пришло время – думать да рассуждать. – Господи, успокой их! – молилась баба Груня, – Господи, успокой! Казалось Груне, что срок ее подходит к концу. Но что-то не отпускало. Не было ни боли, ни страха, осталась лишь досада, что никак она не может освободиться от этого своего старого немощного тела. Зачем-то хотелось есть, хотелось переворачиваться, а иногда и посидеть просто на постели, глядя в окно. На ночь просила она Галину посадить ее в подушки повыше, открыть окна и шторы. Смотрела на улицу, и казалось ей, что видит она звёзды. Вот и сейчас, когда начался этот скандал, уж сидела она, подготовленная к ночи. – Галь...Галь..., – кричала, хотела отвлечь внучку, но в пылу гнева на юную дочь Галина ее не слышала. Зато чуть погодя, рывком открыла дверь Маша, бухнулась в кресло, стоящее в ногах у Груни, свернулась в нем калачом. Она плакала, подвывала, шмыгала носом. Галина тоже вошла минут через пять, вроде как по делу, поправила что-то у Груни, покосилась на дочь: – Марш в постель! – Отстань. Я здесь лягу, с бабушкой. Кресло разберу. Маша вскочила на ноги, притащила постельное. Комната, где лежала баба Груня, находилась по другую сторону избы от кухни. Маша, видимо, этим переходом выражала свою обиду на мать – не хотела спать в их половине. Брат – в детском лагере, а отец Маши Евгений уехал на заработки. Был он мягким, за дочь всегда заступался, а теперь некому было ее защитить от строгой матери. – Вот смотри, баб! Сказано ей было – к одиннадцати – чтоб дома! Время – второй час. И опять с этим болваном Никишиным. А он ведь – отпетый ... На учёте стоит в милиции. И всё без толку: говорю-говорю, – пробурчала Галина, уже без крикливости, не столько для бабы Груни, сколько для дочки, подводя итог разговору, – И институт-то не кончит! Маша молча раскладывала кресло. Движения ее были резки. Груня тоже молчала, сидела в своих подушках – нечё подливать масла в огонь. Только взяла со столика гребень, который уж сняла на ночь, провела по волосам и воткнула, как будто поняла – не спать уж. Машка сходила умыться, стащила штаны и свитер, в майке и трусах улеглась под одеяло. Нос ее ещё сопел. – Ба, – донеслось с кресла через некоторое время, – А тебе разве луна спать не мешает? – Мне? Так уж и не особо вижу я ее. Так, вроде чуток, – отозвалась баба Груня, – Закрой шторы-то, если мешает. – Не-е. Пусть. Она как будто одна и понимает меня. – Да чего ж одна-то? Любовь-то, ее, все понимают. Только молодые уж больно ошибаются часто, вот и волнуется мать. – И она ошибалась? – И она ... Поговорите как-нибудь по душам. Может и расскажет. – А ты не можешь рассказать? – подняла светлую голову над подушкой Маша, – Ну, может я пойму отчего она такая? Может у нее что-то в жизни было? – Не-ет. Уж и не помню... Сама спроси. – Ага! Так она мне и рассказала! – опять бухнулась на подушку правнучка. – Так ведь без откровенности и понять друг друга сложно? Спроси. – Ну-у, не всё ведь детям можно рассказывать. Хотя... Баб, мне ж восемнадцать через месяц, имею я право на личную жизнь или нет? И с кем мне посоветоваться, если не с матерью? С Иркой? Так она уж давно мне говорит, что дура я ... – Почему же дура? – Груня подтянулась, удивлённо посмотрела на внучку. – Да так ... , – замкнулась та. Они помолчали. – Понимаешь, – Маше хотелось излить душу, – Иногда любовь заходит в тупик. Ну-у, нет развития. А оно должно быть, понимаешь? А ты сама поставила заслон и говоришь ему "Нет-нет, дальше наша любовь не пойдет, дальше – нельзя!" А он остывает, понимаешь? Баба Груня наморщила лоб, силясь понять, поддержать разговор. Но с возрастом голова работала хуже. Не поняла она, о чем говорит правнучка. И ответила так, как считала: – Любовь – она и есть любовь. Боль от нее бывает, горечь, счастье. А тупик ... не бывает. Это что ж за любовь, если тупик? Ни разу и не слышала, чтоб любовь – в тупике. Надо сказать, что баба Груня женщиной была образованной. Ещё с войны, с девчонок, с партизанского госпиталя работала медсестрой. Там и прошла путь духовной зрелости, который не отмечается ни в каких табелях и дипломах. А потом и образование получила, и всю жизнь проработала медсестрой в больнице. – Ну-у, так бывает, баб. И опять они лежали, не понятые друг другом. Маше казалось, что бабуля древняя и правильная, не понять уж ей страсти, бушующей в Серёге, да и в ней самой. А Груне казалось, что Маша ещё совсем дитя, и говорит она о чувствах сумбурно и без понимания. Но не спалось им обеим. Машка возилась, вздыхала. – На небо глядишь, Маш? – спросила баба Груня, кресло было ниже, и она плохо видела правнучку, – Знаешь, как прадед твой говорил: коль долго туда смотреть, в одну точку, то можно почувствовать, что из этой точки, со звёзды, значит, кто-то смотрит на тебя. Вроде как – в ответ! – Ты сильно любила его, баб? – раздалось с кресла. – Кого? Деда-то? Так ... Всяко было. Жизнь-то длинная. Но и до сих пор скучаю. Уж после поняла, что любила очень шибко оказывается. –О! –Маша вспомнила, ее голова показалась над подлокотником кресла, – А ведь ты рано за него вышла, да? В шестнадцать.. Во-от. Вам, значит, можно было, а нам и в восемнадцать – рано..., – сказала с какой-то обидой, откинулась на подушку. – Так ведь, Маш, там время такое... – Дело не во времени, – перебила ее правнучка, – Любовь во все времена одна! Груня не спорила. Кто ее знает, любовь эту? Может, и права Маша. Только казалось почему-то, что ценили они тогда совсем другое. Смотрели на парней, как на хозяев, продолжателей рода, опору. А теперь разве так? –Ба-аб, – она опять высунулась, – Чё вспомнила-то я. Ведь он старше тебя был на пятнадцать лет. А ты совсем дитя. Поня-атно на что мужика потянуло. На молоденькую-то кто не клюнет? Вот и вся любовь! Баба Груня молчала, помолчала и Маша. Но от произнесенного и самой ей было неловко. – Баб, ну, может дура я? А? Расскажи ... Все равно ведь не спим обе. Расскажи-и. Только правду. Обо всем расскажи. Хочешь, я тебе подушки повыше сделаю? Она быстро откинула свое одеяло, в лунном свете мелькнули белые ее трусики, ноги, подняла Груне подушки и уселась в кресло слушать. Баба Груня за день приустала, язык ее сейчас был не слишком говорлив, но, чтоб успокоить расстроенную правнучку, рассказ начала. – Ой, да какой тут рассказ, – махнула рукой, шевельнула серыми губами,– Боль одна. В госпитале мы ведь познакомились. Конец сорок третьего, а у нас раненых полон госпиталь. Бинты, кровь, операции. На ногах еле стоим. Я на мальчишку тогда больше походила. Стрижена коротко – вши же, частенько к нам вшивых-то ребят привозили, штаны, форма военная. Меня как девку-то и не воспринимали. "Братишка" – порой кричали. О-ох, – она пожала плечами, – Руки, знаешь, карболкой и спиртом изъеденные. А по городу колонны идут. Как вспомню! Пехота идёт, обозо-ов...ох, куча, машины, орудия, как будто река текла на запад-то. А мы тут принимали того, кого подсекло этой махиной. А сил-то... В общем, помирали они у меня на руках один за другим. Их ждали где-то, а они... Знаешь, однажды мальчик поступил, как я – тоже шестнадцать. Разведчик партизанский. Ждали, что помрет, а он долго держался. Привязалась я. И в последний уж момент глазами своими смотрит на меня, вроде как цепляется, а в глазах – целый мир. Я на колени упала перед койкой, целовать его начала, целую-целую в лицо его в сухом жару. – Не отпущу, – говорю, – Сашенька, не отпущу! Не смей помирать! А потом как увидела знакомую пелену эту холодную на глазах, смерть почувствовала, отодвинулась, на пол упала, разрыдалась... Первый раз такое было. Скольких уж... Думала – привыкла. А слезы душат, в груди что-то как будто лопнуло. Слышу – присел кто-то рядом, за плечи взял, к себе прижал, по голове гладит. Чё-то говорит, не понимаю я. А он: – Поплачь, поплачь, сестричка. Сколько ж на твои плечики-то легло. Мы толстокожие, а ты-то – дитя совсем. Вздохнула баба Груня. – Выплакалась я тогда этому раненому в плечо. Доктор пришел, ругался потом, кричал на меня, стыдил. А потом курили они оба у крыльца долго, Игнат Семеныч с Иваном этим, говорили о чем-то, доктор все губы кусал. Это твой прадед Иван и был – раненым тем. – И чего? Увлекся он тобой? Да? – Ох... Ну-как, увлекся? Его тут оставили по ранению. Город восстанавливать. Заводы надо было пускать, фабрики. Немцы ж, уходя, порушили все. Заглядывал он в госпиталь. У него ж нога никак не заживала. А мне гостинцы приносил – подкармливал. Сунет в карман руку, а я – раз, а там яблоко. Я его как жениха-то и не воспринимала. Потому как в щетине он был, хромой ещё после ранения. Ему чуть за тридцать было, а для меня – старик. Баба Груня останавливалась, голос похрипывал и сдавался совсем. – Да только, когда госпиталь закрывать стали, уж как родной мне стал, – продолжила она тихонько, – Знал, что учиться на медсестру хочу. Вот однажды пришел выбритый весь, доктора нашего позвал. А Игнат Семеныч хороший доктор был, тоже за меня переживал. Знал, что нет у меня никого. До войны ещё мать умерла, бабка войну не пережила, а отец и старший брат погибли. Вот вызвал меня к себе доктор, а там и Иван. Спрашивают, куда, мол, я теперь? А я одно твержу – учиться хочу. А доктор говорит, что не хватит у меня образования, чтоб в медицинское взяли. Ещё подучиться малость надо. – Значит подучусь, – твержу, а они переглядываются. Иван откашлялся и говорит: – Погибли мои все. Под бомбёжку жена с дочкой угодили в эвакуацию. А меня в Кострому отправляют. Есть там медицинское. Давай поженимся, Груня. Тогда со мной поедешь, помогу отучиться. А коль не сложится, так неволить не стану. Вот, при Игнате Семеныче слово даю. Баба Груня замолчала. То ль отдыхала, то ль о своем задумалась. Молчала и Маша. Она сидела на кресле, поджав закутанные одеялом коленки. – Сижу-у, значит, ни жива, ни мертва. Как это? – продолжила баба Груня рассказ, – Я его, скорей, за батю считала, а тут – поженимся. А потом на него посмотрела –китель, красавец ведь, только щеки впалые, и глазами на меня из-под бровей с такой надеждой смотрит – о-ох. А я? Господи-и! Видела б ты меня, Машуня? Трусы и те сама из простыней солдатских шила. Волосы – торчком, только косынка и спасала, груди нет совсем, от худобы пропала, форма мне и халаты большие все, резинкой подтяну, чтоб штаны не сваливались. Невеста... Какая из меня тогда невеста? Плечами неопределенно так жму, глаза опустила. Доктор ему что-то шепчет... – Ты это, Грунь. Не бойся. Мы ведь только на бумаге распишемся, чтоб ехать вместе, а так-то – не трону я тебя. И опять баба Груня замолчала. – И чего? – ожила Маша, вопрос этот ее заинтересовал. – Чего? Ааа..., – баба Груня потеряла нить, – Так и было. Семнадцать мне было, а не шестнадцать тогда уж. Расписали нас в комиссариате. Поехали. Вещмешок мой жиденький подхватил, доктор форму новую подарил, да и поехали. Он тревожный весь по-праздничному как-то. Вроде как и не верит в реальность, всю дорогу вокруг меня суетится. Два года жили мужем и женой, как батя с дочкой. Ничего меж нами не было. Баба Груня опять устала, перевела дух. – Я не пойму, а как же вы жили? Спали врозь? А как переодевались там... Как вообще так можно? – Да и не знаю. Даа. Помню первый раз говорю ему "Иван Тихоныч, мне б переодеться где". Сама думаю, схватить что ли вещи, да уйти куда. Он тоже разволновался, встал, оправился, вышел быстро. А потом я так привыкла к нему, что и спать к нему юркну порой, чтоб ноги не мёрзли, новости свои рассказать. Уж когда взрослее стала, ругала себя –мучился, поди, мужик, а я – глупая. Любил он меня очень, оберегал. Одежды мне дарил всякие, платьями баловал. Чулки, туфли ... Одно платье уж больно было хорошо: голубое в синюю звёздочку с длинным лучиком одним. Долго я его носила. Располнела я чуток, косы отрастила, грудь появилась опять. Школу рабочей молодежи окончила, в медицинское пошла. На меня даже врачи молодые заглядываться начали. И порой обидно мне было, что замужем я. Никто ж не знал, что девчонка, считали бабенкой замужней уж... Да только понимала я, что один у меня мужчина – Иван Тихоныч. – Какой же он такой мужчина тебе, если, как батя? – возмущалась Маша. – Не-ет. Не скажи. Не совсем, наверное. Говорю – не стеснялась особо, как бати. Это да. Две кровати. Шкаф откроешь, да и переодеваешься за дверцей. Но все равно любила его по-особому. Лучше для меня никого и не было. Гордилась. Мы хорошо очень жили, делились всем, я готовила, старалась. Ему тогда машину выделили с завода, так он меня и в училище завозил. А я важная этим такая была ... – Не понимаю. Как так? Гордиться, как мужем, а ... А потом? – А потом? А потом плохо всё... – Репрессии да? Слыхала я, бабушка ещё рассказывала. – Да-а. Арестовали его. Пришли ночью и арестовали. Тогда многих в городе арестовали. Ваню – за порчу государственного имущества. Станок они там какой-то переделывали, да видно неудачно. Неделю их тут держали – до суда. Я все передачки носила, носки теплые за ночь связала. А на суде думала и не прорвусь к нему, до чего народу много было ... Человек семьдесят за раз судили тогда. А он шепчет мне, когда прорвалась: – Разводись со мной, Груня. Быстро разводись, и будешь свободна. Я теперь – враг, – говорит, – Разводись! Баба Груня замолчала. Так живо встали перед ней те картины, что поползла по щеке слеза. Машка перелезла к ней на кровать в ноги. – Плачешь, что ли? Не плачь, бабуль, – гладила ее по ногам, – Тогда ведь многих репрессировали, да? – Да-а, – шмыгнула Груня, успокаиваясь, – Особенно больно было на детей обездоленных смотреть – жмутся к матерям, а матерей – по вагонам. Ну и... я... – Ты за ним поехала, да? Мама рассказывала. – Ага. Училище оставила, поехала на Урал. Они там сначала на лесозаготовках работали, жили изолированно. А я рядом в деревушке поселилась. Не одна я такая была, были там семьи репрессированных, даже с детьми жили. Дружили мы. А потом наших в другое место перевели – в шахты работать. Вот там-то мне и повезло. Им медик требовался, и мои бумаги пригодились. Взяли меня. Смертность там была высокая – опять боролась я, как в госпитале. И жить мы стали на поселении вместе. Там сама я к нему в постель легла, – она взглянула на Машу, махнула рукой, – Чего уж? Расскажу. Такая ж примерно и я была по возрасту-то, ну, не было двадцати ещё. Вот и сказала ему, что хочу быть настоящей женой, а не бумажной. Там и Гена у нас родился, а Леночка, бабушка твоя, уже в Ярославле, когда после амнистии вернулись. Доучивалась я с животом большим. А уж Коля позже появился, когда дом этот построили, мне к сорока было, а Ване –за пятьдесят. Жаль его, рано помер. Кольке всего девять было. Маша сидела притихшая, прижавшись к ковру, положив подбородок на колено. – Бааа, я не понимаю ничего в этой жизни, наверное, – сказала задумчиво, – Наоборот все у вас. – Наоборот? Может и наоборот, – задумалась баба Груня, – А чего наоборот-то? – Ну-у, любовь началась уж после того, как пожили. А теперь наоборот – любовь вперёд требуют. – Че требуют-то? Запутала ты меня. Любовь вообще требовать невозможно. Невостребованная она, – баба Груня задумалась и добавила, – Ее заслуживают или подарком от Господа Бога получают незаслуженную, а такую, которая без всяких на то условий возникает. А требовать – не слыхивала... – Наверное, мы о разных вещах говорим, ба... – О разных? – повернула голову Груня, и по стеснительно опущенной голове внучки вдруг догадалась. Вот глупая старуха! – Ааа, так ты о постели чё ли? – О ней, – кивнула Маша, ей с кем-то очень хотелось поделиться, – О ней самой. О близости, сейчас говорят. Ирка давно сказала, что не будет развития их с Серёгой отношений, если не уступит она его настойчивым намёкам. – Так это друго-ое, – протянула баба Груня, – Это разве любовь? – Ну, как хочешь назови, но ведь это высшее, так сказать, проявление любви, – протараторила Маша. – Ну что ты, Машенька. Разве это высшее? Вот когда прадед твой меня на руках после родов в туалет носил, это – высшее. Когда папка твой сломя голову бегом через весь город побежал, когда у мамы на заводе взрыв был, а потом слег с приступом. Когда тетя Катя в воду за мужем бросилась, не умея плавать, а у него ногу свело и он ее еле выволок. Да просто, когда ждут дома, кушать готовят, ожидая, заботятся, оберегают когда – это любовь, это – высшее. Баба Груня аж задохлась и закашлялась от обилия слов. – На водички, баб, – Маша откручивала крышку термоса. Баба Груня не любила холодную воду. Груня глотнула, прилегла на подушку. – А если он так сильно любит, – продолжила Маша, – Что не может уж больше терпеть? Он говорит, что – значит всё. Значит – не люблю я его, раз боюсь этого ... Значит – конец отношениям. Он даже Ирке намекнул, что Наташка Глотова, мол, давно б уж... Ждёт его, не дождется, в общем. – А ты-то сама чего? Боишься чего? Что не женится? Или ещё чего? – Да не знаю я. А вдруг... Вдруг мне показалось, что люблю. И ему – вдруг показалось. А я не хочу так, я чтоб навсегда хочу. Чтоб потом с этим человеком до конца дней, как ты, как бабуля, как мама с папой. – Вот и слушай сердце свое. Не может тот, кто любит через силу давить. Бурной страсти надо страшиться. Любовь всегда ясна и спокойна. Я вот помню до того к нему захотела, до того ... Никаких сомнений не было, встала да пошла. А он ещё спросил, правда ль, мол, сама хочу? А я головой, как болванчик, киваю – стыдно-о, но так хочу, что не можется, вот как. Баба Груня сама не ожидала от себя таких откровений. Да ещё перед кем – перед правнучкой, ребенком совсем. Но она смотрела на темное небо, в одну точку и чувствовала, что из этой точки, со звёзды кто-то на нее смотрит и заставляет всё это вспоминать. Она так устала, что и не заметила, как задремала. Проснулась – Маша уж тоже спит на своем кресле. Даже не слышала, как слезла она с ее постели, и никак не могла припомнить – договорили ли они? И чего на нее эти откровения нашли? И верно – как небо заставило. Ночи – они такие магические. Она приподнялась, взглянула на правнучку – калачик в белых трусах. Господи! А говорили о таких вещах серьезных. Может зря? А может и не зря. Может сам Бог прислал ее сегодня к ней в комнату. Кто знает ... Вот дочь Лена померла рано от лютой болезни. Осталась от нее внучка – Галина. Хваткая, крикливая, но отходчивая. Ей и достался присмотр за старой бабкой. Тяжело ей: дом большой, работа, детей двое. Да ещё и она, старуха ... Вот и нервничает. Утром баба Груня спала долго. Галина, когда поднялась она, помогла с туалетом, умылa, а потом пришла к ней с кашей. Усадила повыше, дала тарелку. – Ты уж не кричала б так на Машку-то, – сказала с укоризной Груня, – Чему быть, того не миновать. Поговорила б, рассказала б свою историю. – Да что ты! Разве можно! Девчонка совсем. Просто как посмотрю – не могу. Он идёт, пиво в руке, а другой – ее обнимает. Вроде как собственность. А она ему, как собачонка, влюбленно так в глаза смотрит... А ты ешь давай. Мне в магазин ещё. – Так ведь и ты также тогда. Мать ведь тоже говорила. Разве ты послушала? – Ой, баб, молчи. Как вспомню... А вы-то о чем полночи говорили? А? Слышала я... – Да так. О себе я рассказывала. Откуда силы взялись – всё и рассказала. Галина ушла, а Груня всё вспоминала, как переживали они тогда за Галю. Любовь и у нее случилась великая. Засобиралась замуж, ждали обоих в гости. Да только явилась из училища она одна, верней уж не одна –беременная, в слезах. А любимому и след простыл. Сколько переживали тогда было. А Груня сразу сказала – рожать будем, вырастим. Но, видать, не судьба – скинула Галя на пятом месяце, как ни старались удержать, не удержали, хоть и лежала на сохранении. Дети Галины историю эту не знали, конечно. А муж ее знал. Любовь всепрощающая. Хороший у нее Женька, любит ее. Днем к Груне приходила подруга – старая соседка. Обе вспоминали молодость, обе плакали. А днем следующим Галя с благодарностью вдруг зашептала. – Бабуль, чего уж ты там сказала Машке, не знаю, но расстались они с этим Серёгой Никишиным. Слава тебе, Господи! Сказала – навсегда. Сказала, что он уж другую провожает. – Да? Вот и ладно. Вот и хорошо, наверное. Переживает, чай? – провела три раза гребнем по волосам Груня в волнении. – Ага. Весь день в комнате лежит. Уж и не трогаю. – Расскажи ей... – Думаешь? Ох, надо ли? Стыдно. Я ж мать всё-таки. – Расскажи. Самое время. – Ладно... Пойду, попробую. И доносился до бабы Груни тихий разговор дочери и матери. Видать, лежали они вместе, рядышком и говорили о том самом интимном, о чем с детьми говорить так совестно. Ярко и светло было в ее комнате. А когда вышли они на кухню, застучали кастрюлями, запереговаривались громко и дружно, баба Груня уснула спокойно. И снился ей ее Ваня. Такой надёжный и любимый, тихой лаской и заботливостью наполненный, как будто спустился он с той самой звёзды. И бежала она к нему по свежему мокрому полю в том голубом платье в синюю звёздочку. И каждый цветок, каждую травинку в поле видела она отчётливо. И его видела – стоял он посреди поля этого, в белой рубахе, раскинув руки. Крепкий и молодой. Ее ждал в своих объятиях. И так сладко было ей в эти объятия упасть, как будто встретились на губах их души ... Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

- Что ты выдумываешь, Оля! Она же перестарок! Сколько ей? – Екатерина Семеновна искоса глянула на возмутительницу спокойствия и поморщилась. Новость была достойна того, чтобы привлечь к себе внимание, и Екатерина Семеновна была раздосадована тем, что не она вынесла ее на заседание женсовета. - Двадцать семь. Разве это возраст нынче? – Лидия Матвеевна, вечный двигатель дома номер сорок шесть по улице Космонавтов и известный всем и каждому миротворец, возмущенно фыркнула. – Девочка карьеру делает. В самый раз и о семье задуматься. - Карьеру? В местной поликлинике? – Екатерина изогнула тщательно выщипанную бровь. – Тоже мне! Карьеристка! - Катя, прибери жало! – пробасила Надежда Андреевна, которая обычно не вмешивалась в разговоры подруг и слово брала в самых крайних случаях, предпочитая слушать, а не озвучивать свои мысли. – Когда тебе снова понадобится врач, ты побежишь именно к ней. Других-то нету. Да и хороший она специалист. Лиду, вон, починила! Значит, есть толк. Или спорить будешь? Екатерина Семеновна возмущенно засопела, но тут Ольга Ивановна выдала главную новость, которую приберегла напоследок: - За Сашку Васильева Вера выходит. Женсовет дружно ахнул. - Так он же моложе! - На семь лет! - Куда такое?! Неужели получше себе найти не мог?! И только Надежда Андреевна молчала, втихаря посмеиваясь над раскудахтавшимися подругами. Никто из них не знал, что у нее с мужем разница в возрасте была больше десяти лет. Надя была совсем молоденькой, когда вышла замуж впервые. Едва восемнадцать ей тогда исполнилось… Большая любовь, спортивное будущее, так как они с мужем оба занимались легкой атлетикой, и море планов, среди которых было все – и долго-счастливо, и дети, и большой дом. Но сбыться этому было не дано. Мужа Надя потеряла в двадцать два. Сердце его, такое большое, такое любящее, просто остановилось на очередной тренировке… Надежда тогда чуть с ума не сошла. Удержал ее от безумия ребенок, которого она ждала в тот момент, родня с двух сторон, которая сплотилась вокруг нее, пытаясь ободрить хоть как-то и утешить, и подруги. Сына Надя родила в срок. И он до того был похож на своего отца, что она решила – это знак ей. Значит, хорошо мужу там, куда он ушел. И тревожить его память не стоит. Ведь она – вот! Живая рядом ходит! Сына Надя любила без памяти, но держала в строгости. Боялась, что даст себе волю и испортит мальчика, балуя без меры. А потому, когда сын подрос, Надежда решила отдать его в секцию вольной борьбы. Чтобы восполнить недостаток мужского воспитания. Вот там она и познакомилась со своим вторым мужем. Он был тренером Надиного сына. Общий язык нашел с мальчишкой сразу, а вот на Надю даже глаза поднять стеснялся. Разговаривал с нею, а сам в стену пялился. Как же! Такая красивая женщина! Вот только, грустная немного. Именно эта грусть, так глубоко спрятанная, что только взгляд Нади ее и выдавал, стала причиной того, что год спустя тренер все-таки задать вопрос. А Надя просто ответила. И с тех пор прошло уже немало лет, а муж до сих пор видит каждую Надюшину грустинку: - Что ты, родная? Что не так? Что сделать? Хочешь, луну тебе с неба достану? Или пирог с абрикосами? А, может, к сыну махнем? С внуками повидаемся! Ты только скажи! Я все сделаю! И отпускает Надю. Забывает и про печаль, и про болячки свои в ту же минуту. И жить ей снова хочется. А эти глупышки про какой-то возраст и разницу! Да нет ее и быть не может, если люди любят друг друга! - Нет! Не будет жизни им! Не смогут они вместе! – Екатерина отобрала у Ольги веер и принялась обмахивать им Лидию. – Что-то ты совсем бледная. Давление опять? - Да, будь оно неладно! – Лидия благодарно кивнула и покосилась на свои окна. Домой идти не хотелось. Даже сидя на лавочке Лида слышала, как гомонят ее внуки и как покрикивает на них ее невестка. Нет, с нею у Лиды были довольно хорошие отношения. Бывает и хуже. Но с тех пор, как родился второй внук, о покое Лидии Матвеевне пришлось забыть. Она продала дачу и отдала сыну вырученные за нее деньги, в надежде на то, что «дети» купят свое жилье и будут по праздникам приглашать ее в гости, но молодые решили по-своему. Купили машину и объявили Лиде, что ждут ребенка. Первая радость от рождения внука давно прошла, а вот заботы и хлопоты остались. Вот почему Лида уходила из дома вечерами, да и вообще старалась побольше времени проводить во дворе, следя за порядком. И внуки на свежем воздухе, и она при деле, и раздражения со всех сторон меньше. А ну-ка, толкаться такой семьей в небольшой двухкомнатной квартирке, где в кухне даже дверей нет! Дверь эта злосчастная чуть было не стоила Лидии хороших отношений с сыном. Сам он ее ставить не спешил, а когда мать попробовала заикнуться о том, что сделает это за свой счет, пригласив мастера, обиделся. - Мам, я по-твоему не мужик?! Дверь поставить сам не смогу?! - Сынок, я ничего подобного не говорила! Но у нас уже младшенькому три года, а дверь я тебя прошу поставить с тех пор, как старшенький родился. - Одни упреки! Мам, я работаю! Мне некогда! - Вот я тебе и говорю – не волнуйся! Давай, я сама этим займусь! - Нет! Если ты это сделаешь, то мы поссоримся окончательно! - Что ты! Я вовсе не этого хочу! - Тогда, просто подожди еще немного. Все сделаю! Обещанию сына Лидия, конечно, не поверила. И была права. Младшего внука она уже отвела в первый класс, а дверь так и не появилась. Зато появилась надежда, что сын с семьей все-таки переберутся в свое жилье. Невестка Лидии получила небольшое наследство, и в этот раз решила, что распоряжаться полученными средствами будет сама. Квартира, пусть и небольшая, но достаточно просторная для семьи с двумя детьми, уже была куплена и там шел ремонт. А потому, Лидия Матвеевна постаралась набраться терпения. Ее и радовал предстоящий отъезд семейства, и пугал. Одна она жить не привыкла и понимала, что сначала будет блаженствовать, наслаждаясь тишиной и покоем, а потом заскучает и снова займется внуками, благо, что невестка не будет против. Хорошая все-таки досталась! Грех жаловаться. - Лидуша, ты бы поберегла себя! – Екатерина с тревогой глянула на подругу. – Нельзя так! Здоровье одно. Другого не купишь! Екатерина знала, о чем говорила. Ей, измученной семейными неурядицами и тревогой за двух, не очень-то путевых, сыновей, давно уже приходилось бдительно следить за своим здоровьем. На кого оставишь этих охламонов, если ни одна невестка дольше, чем на год в доме Екатерины не задерживалась? И дело было вовсе не в том, что Катя была свекровью-мегерой. Нормальной она была. На уровне мировых стандартов. Просто сыновей не смогла воспитать без отца так, чтобы они понимали и ценили своих жен. Брать на себя ответственность никто из них не желал. А потому, у Екатерины было уже три внука от трех бывших невесток, но всем она помогала, чем могла, и старалась связи с детьми и их мамами не терять. Родные же внуки! Как от них отказаться?! Единственный раз, когда Екатерина упустила момент и проморгала грозные симптомы, стоил ей двух курсов химии и множества слез. Сыновья помогать не рвались, и Катя осталась бы один на один со своей бедой, если бы не Лидия и женсовет. Узнав о том, что случилось, они так взялись за Екатерину, что даже врачи удивлялись той скорости, с которой она пошла на поправку. Катя умела ценить добро. И учитывая то, что характер ее был далек от совершенства, а «телячьи нежности» она всегда считала ненужной глупостью, подруги теперь просто делали вид, что не замечают ее заботы и внимания. - Ох, Катюша! Меня сейчас сдует! – улыбнулась чуть порозовевшая Лидия и с благодарностью похлопала подругу по руке. – Спасибо! Мне уже лучше. - Нет, а все-таки! Такая разница в возрасте! Разве это не странно? – Ольга Ивановна, вновь перехватив инициативу в разговоре, покачала головой. – Да, я понимаю, что Вера с Сашей знают друг друга столько, сколько себя помнят, но семь лет, девочки! Семь! Вера уже в первый класс ходила, когда Сашка пеленки пачкать начал! Ох, права ты, Катя! Не будет там ничего хорошего! Смущенно прятавшую глаза красивую, как и все невесты, Веру кумушки, сидя на той же лавочке, проводили восхищенными шепотками уже через месяц. И осень, холодная, ветреная, наконец-то вступившая в свои права, не помешала им это сделать. В день свадьбы Саши и Веры она будто опомнилась, сменила гнев на милость, и прибрала подальше серые рваные шали туч и тонкий хрусталь первого хрупкого ледка, который покрывал уже лужи по утрам. Расщедрившись, сыпанула сначала золота, пройдясь по макушкам кленов об руку с ветром-шалуном, а потом раскинула над молодыми безбрежную синь небес того самого, редкого оттенка, который был позволен только ей. - Красавица! – вынес свой вердикт Вере женсовет, когда она проплыла мимо них, подобрав подол пышного платья. – Дай Бог, чтобы все наши охи-ахи мимо! Дружно поплевав через плечо и стукнув кулачками по скамейке, подруги проводили взглядом отъезжающие от подъезда машины и завздыхали, вспоминая давно минувшие дни, свои собственные свадьбы, и ту наивность, которая была свойственна им в том время. - И куда только все девается? – пробурчала в конце концов Екатерина и первой поднялась с лавочки. – Пора мне! Внуков обещала в зоопарк сводить сегодня. Хорошо, что успела на невесту посмотреть. Пойду! Вслед за ней потянулись остальные, и лавочка на время опустела. Спустя пять лет. - Видали Веру?! Говорила я вам, что добра не будет?! – Екатерина, швырнув к ногам подруг сумки, тяжело дыша присела на лавку. - А что не так, Катюша? – Лидия, на полуслове прервав свой рассказ об умнице-невестке, которая обустраивала свою квартиру, озадаченно нахмурилась. – Прошла мимо нас с полчаса назад она. С ребенком. Поздоровалась. Что не так-то?! - Не видели, значит, - кивнула сама себе Екатерина. – Фингал у нее на пол-лица! Вот что! Лупит ее Сашка! - С чего бы? – Ольга, порывшись в сумке, достала небольшую коробочку и сунула в руки Екатерине. – Прими! Не дай Бог с сердцем плохо станет! Сунув таблетку под язык, Катя отдышалась и принялась рассказывать: - Иду я из магазина, а навстречу мне Вера с коляской. Улыбается, как обычно, а у самой такой фонарь под глазом, что можно другие и вовсе с улицы убрать. Она, конечно, постаралась его замазать, но я-то заметила! Что же это такое делается, девочки?! Как он может?! Да такой жены, как Вера, еще поискать! Ребенок у них опять же! Девочке всего год с небольшим, а он уже руки распускает, и того и гляди их бросит! - Катя, ты опять впереди паровоза! – Надежда Андреевна вздохнула и с трудом встала. У нее уже несколько дней болела спина, но идти «сдаваться» в поликлинику она отказывалась. Надеялась, что само пройдет. Подруги сначала уговаривали ее, а потом решили подождать, пока с очередных соревнований, куда он повез своих воспитанников, вернется Надин муж. Уж он-то точно знал, как убедить жену заняться своим здоровьем. - Ты куда, Надежда? - Пойду к Вере схожу. - Зачем это? – удивленно ахнул женсовет хором. - Спрошу. Сплетни, девочки, дело хорошее, но в малых дозах. Забыли вы, как мы тут Вере косточки мыли перед тем, как она замуж вышла? И что? Жили душа в душу они все пять лет! Не верю я, что Саша на нее руку поднимает! Слушать галдеж подруг Надежда дальше не стала. Дохромала до подъезда и была такова. А женсовет притих, ожидая возвращения своего негласно признанного командира. Вернулась Надежда не сразу. Кумушки, ждущие ее на лавочке, успели и озябнуть, и перебрать все случаи рукоприкладства, известные им по сериалам и ток-шоу. Наконец, дверь в подъезд распахнулась, и Надежда, придерживая повязанный на талии пуховый платок, осторожно, бочком, добралась до лавочки, и грозно глянула на подруг. - Клуши-кликуши! Вот вы кто! Женсовет даже бровью не повел. Знали, что просто так Надя ругаться не станет. - Рассказала мне Вера, что случилось. И Сашка там вовсе ни при чем! А вы уже такого напридумывали, что хоть стой, хоть падай! - А откуда у нее фингал тогда?! – Ольга, чувствуя свою вину, заерзала на лавочке. – Упала, что ли? Так это как упасть надо, чтобы на пол-лица такая красота получилась?! - Да не падала она! – Надежда охнула, устраиваясь поудобнее на лавочке. – Машка это. - А при чем здесь ребенок?! – Лидия переглянулась с подругами. – Она же ангелочек! - Этот ангелочек моду взял, сидя на руках у матери, откидываться назад так, что головешка аккурат к Вериной щеке приходится. Вера даже уворачиваться уже научилась от этого фокуса. Просто, разок не успела. А вы уж и придумали! Детективы, елки-моталки! Вам бы сценарии для мыльных опер писать! Цены бы вам не было! Она рассмеялась тихонько, пытаясь не растревожить боль, притихшую после массажа и какой-то хитрой мази, которой порадовала ее Вера. - Ладно! – глядя на смущенных подруг, Надежда сменила гнев на милость. – Дело есть! Не зря я к Вере сходила. Озадачила она меня. Помочь просила. - Что случилось? - В сорок втором доме женщина живет. Мужа и сына потеряла разом. Совсем одна теперь. У Веры наблюдалась. Сейчас в больнице. - Неудивительно, после такого-то потрясения! – Ольга пожала плечами. - Вера просила нас взять эту женщину под свое крыло. - Могла бы и не просить! А то мы сами не знаем, что нам делать надо! – проворчала Екатерина. – Где лежит болезная? У меня завтра выходной от детворы. Съезжу к ней. - Я с тобой! – Лидия кивнула подруге. – А ты, Надюша, пока спиной своей займись уже! Мало ли, сколько нам времени понадобится, чтобы вытащить человека?! Помнишь, как с Катей было? А тут все сложнее! Одно дело в себя веру потерять, когда кто-то рядом, а другое – потерять всех, кого любил и остаться совсем одной! Женсовет пополнится. И подруги, с чувством честно выполненного долга, не раз еще усядутся на свою любимую лавочку. - Вот тебе и фингал! – Надежда кивнет вслед Вере, которая выйдет из подъезда, чуть замешкается, поправляя шнурок на кроссовках, а потом рванет вслед за улепетывающей от нее дочкой. – Верочка второго ждет. - Откуда знаешь?! - Ой, тоже мне секрет! Таким, как она, сам Бог велел рожать! - Надя! – возмутится Ольга, досадуя на то, что в этот раз не она стала первым вестником очередной новости. – Что за тайны?! - Да никаких! Вчера приходила ко мне и попросила за Машкой присматривать, если нужда будет. - Согласилась ты? – Лидия заботливо укутает ноги новой подруги пледом, связанным Екатериной. - А как же! И вы все тоже согласны. Мало ли, у меня опять спину прихватит?! - Не вопрос! – Екатерина поежится от заигрывающего с нею ветерка и снимет с берета Лидии пожелтевший березовый листок. – Вот и снова осень, девочки… - И хорошо! – Лидия отберет у подруги листок и спрячет его в карман пальто. - Зачем он тебе? – Екатерина удивленно глянет на подругу. - Как зачем?! Ты как в первый раз бабушка! Для поделок, конечно! Женсовет дружно охнет, тут же забыв и о Вере, и о ее фингале, и о не в меру шустрой Маше, и сменит тему. Еще бы! Ведь собрать природный материал – это полдела! А вот придумать, что из него начудить потом – вот, где покумекать надо! И так, чтобы краше поделки ни в детском саду, ни в школе точно не было! Тут так просто не справиться. Тут коллективный разум нужен. Автор: Людмила Лаврова.. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 👇

Плакала до тех пор, что стала икать, будто маленькая. Она не знала, как ей теперь жить? Без Коли? Встала, хотела пойти приготовить ужин. А потом вспомнила, а зачем? Коли - то нет. И опять упала в кресло, заплакала. Всё же заставила себя, ну и что же, что нет, а дети? Они, что? Есть не хотят, что ли? Скоро прибежит дочь — студентка, её надо будет покормить, потом придёт сын — школьник, он на тренировке после школы. Люся вспоминает прожитые годы с мужем и заливается слезами. Как? Как ей теперь жить? Вечером дети, толкаясь и щипая друг друга, замечают, что нет отца. -А, что, папа в командировке? -Да, кстати, а где папа? Люся не могла сдержать слёз, она села и заплакала. -Да что случилось-то, мама? Он в больнице?- спрашивает дочь Оля. -Нееет, он ушёёёёл. -А чего плакать-то, я не понял?- удивляется сын Дима, - ну ушёл, так придёт... - На..на...навсегда ушёл...к...к дру...другой женщиииинееее. -Чего? - спросили в голос дети, - мам, это что? Шутка такая? Но, оказалась не шутка. У Димки губа затряслась, всё равно ещё ребёнок хоть и спортсмен, ему двенадцать, он беспомощно смотрит то на мать, то на Олю и вот- вот разревётся. -Так, - Оля потёрла лоб, - Димон, бегом в ванную, умываться и делать уроки, мама, прекрати сырость разводить...так...надо подумать, что мы будем делать. Оля была вся собранная, стремительная и решительная, Димка сразу её послушал, даже перечить не стал. Она, после разговора с матерью, вошла к нему в комнату. - Плачешь? Мальчик помотал головой, не поднимая глаз на сестру. Она прижала его к себе, взъерошила волосы. - Прорвёмся, Димка...Слышишь, мы -то семья, а он там один, ему хуже. -Мне что, пожалеть его?- выкрикнул со слезами в голосе Димка. - Пожалеть? А это мысль...Мы станем счастливыми, слышишь? Самыми счастливыми, а он не понимает, какую глупость совершил. Успокоив мать и брата, Оля ушла в ванную и дала там волю слезам. Как? Как так может быть? Папка? Её самый лучший папка на свете. Он же...господи, да кому он кроме мамы -то нужен, ну? Не красавец папка, обычный мужик, с лишним весом, мама закормила пирогами да котлетами. Чувство юмора — так себе, только маме смешно, ездит на старенькой, но такой любимой и залюбленной, папкиными руками перебратой, машинке. Звёзд с неба не хватает, работает начальником маленьким на заводе, мизерным. Но у них всегда, всё хорошо в семье было. Папка никогда не ходил на лево, Оля всем хвалится, что знает единственного в мире человека который верен своей жене. Оказывается, не знает... Плачет Оля, смывает слёзы водой. Жизнь потекла себе размеренно всё также, только без отца. Папкой его перестали называть. Говорили обезличенно "он", либо отец, всё реже... -Оля...Олюшка, подожди... Оля оглянулась, за ней бежал толстенький, нелепый человек, в костюме тройке, видно было, как костюм сковывает его движения, как душит модный галстук. Оля отвернулась и пошла быстрым шагом. - Доченька, подожди. -Чего тебе? - Доча вот, деньги...возьми, - человек запыхался. - Нам от тебя ничего не надо, ясно? -Доча...зачем ты так? Мы с мамой разошлись, а с вами -то, я не разводился...вот деньги, здесь много, ты приди к нам, приди, Оля...Анжела, она хорошая, она шубами торгует, приди...тебе шубку выберем, а? Я вот думаю, маме на день рождения, шубку тоже подарить, а? Я любую могу выбрать, Анжела, мне знаешь..она мне всё позволяет. Мы на днях в Грецию опять летим, за шубами... -Да пошёл ты...в лес. -Зачем в лес, доченька? -За шубами. На другие три буквы я тебя не могу послать, воспитание не позволяет...паппппа. Николай стоял как оплёванный. Надо же...Он ведь знает, денег в семье не хватает, так-то в напряг жили, а тут он ещё...это...вот, как -то получилось, закрутил с Анжелой. Это Васька на работе, он с подружкой Анжелиной крутит, ну его как -то позвал...В гости., а там эта подруга его и с ней же её подруга, ну вот, Анжела. Сначала не понравилась Коле эта Анжела какая-то вульгарная, да и здоровая словно медведица. Она смотрела на него так, будто съесть хочет, он тогда немного посидел и домой ушёл. Сердце так стучало, первый раз в жизни Люсю обманул, сказал, что на совещании задержали. До самого дома ругал себя, стыдно так было. Люся думала, что он заболел, а он не заболел...Ему было стыдно, да так, что температура поднялась. Потом опять Василий его уговорил,на полчасика, а там эта Анжела... -Не теряйся, ты чего, она шубы из Греции возит, у неё две точки на рынке... -Да зачем она мне? У меня Люся есть. -Ты что? Она твоей Люське шубу купит, да всё, что захочешь...Ну чего ты...одна баба...скучно ей. Что от тебя убудет? -Да я Люсе не изменял никогда, мы со школы вместе... -Да ну тебя...Хочешь шубу для Люси? Норковую? -Хочу... Тогда иди... И он пошёл, а потом опять и опять...Всё эта шуба, проклятущая затмила...Сам не понял, как в постели с той Анжелой оказался. Даже заплакал, как домой ехал, так стыдно перед Люсей было, так неприятно и противно, за то, что он совершил... а потом...потом Люся, как-то узнала...И не простила, велела уходить... Анжела так рада была. *** Ольга вечером была не в настроении. -Оль, - Димка мялся, - к тебе он не приходил? -А к тебе, что приходил? Брат кивнул. -Я ему сказал...я ему сказал, чтобы вообще близко не подходил, ненавижу его, предатель. Оля кивнула. *** Николай загрустил. -Ты чего, Коленька? -Да...Дети не хотят со мной общаться, Люся вон тоже… я им денег, а они...не берут, я ведь знаю, нет денег у них...а они...гордые... -Ну она же сама тебя выгнала, милый. -Сама...только я понять не могу? Как она узнала? Мы же всё тихо делали, а Анжел. Анжела встала с кровати, с шикарнейшей кровати, Коля таких и не видел, вот бы Люся удивилась, поставила на столик бокал с шампанским. Ага, Анжела часто пьёт шампанское и это и ест клубнику, и его Колю заставляет, а он не любит шампанское, а на клубнику у него вообще аллергия... -Коля...это я сказала твоей...как там её...Люся? Вот, это я ей сказала. -Как сказала? -Ну так и сказала, она не поверила, а я сказала где у тебя родинка и...что ты плакать начинаешь, когда это...ну это...от эмоций в общем. -Ты? А зачем, Анжела? Она же...из дома меня выгнала потом. -Серьёзно? А как бы ты ещё ко мне попал. Кооль, Коля...Ты что, милый? Ты куда? -Я домой, к жене и к детям. -Она тебя выгнала, глупый... -Ничего, простит и примет, я вымолю прощение. Я её Люсю знаю, она у меня добрая.А не простят, я в подъезде буду жить... -Коля...мы же ей шубу купили, как так -то... -Не надо, оставьте себе и меня не ищите, Анжелика Фёдоровна... -Да ты куда, Николай...Стой. -Нет, прощайте... *** -Люся, Люсь... -Я тебе всё сказала, Коля. Да ты просто выслушай меня, Люся я не хотел этого всего...понимаешь? Я просто шубу тебе хотел. -Какую шубу, о чём ты? -Норковую, Люся. Это Васька всё, он говорит, мол, посиди с ней, ну там поразвлекай...а она шубами торгует, ну ты Люсе шубу...через неё...а она потом...вон...тебе рассказала. А я не хотел ничего, я только шубу тебе хотел, вот. Люсь, на юбилей...а ты взяла и выгнала меня. Уйди, Коля. *** -Сидит?- спрашивает Люся у Ольги. -Сидит мам, там дождь начался, он промокнет. -Да и чёрт с ним...Шубу говорит хотел, на юбилей, норковую...подарить. Выйти, что ли? Позвать? А, Оль? -Я не знаю, мама. Тебе решать. -Дииим, ну что? Позвать может отца, простынет ведь... Димка молчит, наклонив голову, шмыгает носом. -Давайте, просто домой позовём, человек всё- таки, жалко, ну чтобы не заболел. Позвали, отпаивали на кухне чаем стараясь не смотреть в глаза друг другу. -Простите...Люся, прости... -Я -то что? Ты вон, у них прощения проси... -Дети...сыночек доченька, простите меня... -Мы -то при чём, - говорят дети, -ты маму обидел... Плачут потом все, обнявшись. *** -Коля...а какая, она Греция? -Ууу, Люсь, - рассказывает Коля...Он и не видел столько, сколько рассказов у него. Больше Коля с Васей не дружил, а шубу они потом Люсе купили, на другой юбилей...мутоновую. Автор: Мавридика д. Спасибо, что прочитали этот рассказ ❤ Сталкивались ли вы с подобными ситуациями в своей жизни?

…Рома был обычный мальчик. У родителей он родился поздно. Главным образом потому, что Зоя и Фёдор встретились, когда обоим было уже по 35 лет. Фёдор любил повторять, что это — судьба. И она предназначила их друг для друга. Вот и пришлось им подождать. И сына тоже пришлось подождать. Зоя даже побегала по врачам немного. Но в результате долгожданная беременность наступила, и счастью супругов не было конца. Мальчик рос умненький. Родителей не разочаровывал, слушался и не хулиганил. Интересовался наукой, однако, и спортом тоже. Ходил в секцию борьбы: это Фёдор настоял. Он утверждал, что мужчине, в любом случае, необходимы навыки ближнего боя для самозащиты. — А то, что это? Вырастет хлюпиком, даже за себя постоять не сможет, не то, что за свою семью, — говаривал Фёдор. — Не наговаривай! — улыбалась Зоя, с любовью глядя на своих дорогих мужчин. — Каким хлюпиком?! Не в кого! Гляди, какой парень видный растёт, весь в тебя: «косая сажень в плечах»! — Будет сидеть на попе, вся «сажень» пропадёт, — ворчал Фёдор. Он волновался, что Зоя избалует сына. Он хотел вырастить из него настоящего мужчину. Жила семья в небольшом посёлке. Несколько домов были двухэтажными, а остальные — частные дома с огородами и сараями. Вот однажды мимо такого частного дома и шёл Рома. Он возвращался после занятий борьбой. Тренер сегодня снова хвалил его и Рома хотел рассказать об этом отцу. Он чувствовал себя совсем взрослым и понимал, что ему есть, чем гордиться. Занятия не прошли даром. Он участвовал в соревнованиях, занимал призовые места. Кроме того, ему недавно исполнилось четырнадцать, и он получил паспорт. Рома мечтал устроиться летом на работу, помогать родителям. — Помогите!!! Резкий женский крик вывел парня из размышлений. Затем он услышал глухие удары. Потом ещё женский крик. Не раздумывая ни секунды, парень бросился на помощь. Крик раздавался из ближайшего дома, мимо которого он шёл. Рома с лёгкостью перемахнул через деревянный хлипкий забор и в три прыжка оказался у входа в дом. Подёргал дверь. Она была, конечно же, закрыта. Он прислушался и услышал приглушённый мужской голос. Женщины слышно не было. Но потом ему показалось, что стало слышно рыдания. Парень обогнул дом, намотал на руку куртку, выбил оконное стекло и запрыгнул в комнату. Посреди комнаты сидела, привязанная к стулу, женщина с, заклеенным скотчем, ртом. Она уже не сопротивлялась, а расширившимися от ужаса глазами взирала на жуткого вида мужика, который, держа в одной руке нож, поливал её едко пахнущей жидкостью из маленькой канистры. «Бензин», — догадался Рома, дёрнув носом. Мужик имел совершенно безумный вид. В грязных штанах и майке, весь всклокоченный и с остекленевшим взглядом. На полу валялись пустые бутылки. — Гадина! Продажная тва.рь! А я-то дурак! Змею на груди пригрел! Не зря говорили мне люди… — Что вы делаете?! — парень подскочил к мужику. Однако тот, уже услышав звон стекла, выронил нож и канистру и бросился бежать… Рома без сил опустился на диван и стал набирать на своём телефоне номер, вызывая одновременно полицию и скорую. Ноги дрожали, руки тоже. По лбу струился пот. Он бережно отклеил с лица женщины скотч и дал ей воды, принеся её из кухни. Потом аккуратно развязал женщину. — Спасибо… — слабым голосом проговорила она. — Не надо было скорую. Я в порядке. Ты спас меня! Парень пожал плечами и смутился. Его всё ещё била дрожь. — Надо выйти из этой комнаты. Здесь сильный запах. Я перекрыл на кухне газ, на всякий случай… — дрожащим голосом проговорил он. Дома мама устроила истерику. — Зачем ты туда полез?!! Он бы тебя первого порезал! Судя по всему, ему плевать уже на всё! Он не в себе, похоже, был. — Мама. Я не мог пройти мимо, — упорно повторял сын. — А лучше бы прошёл! Ты у нас один! Я не представляю, что бы я делала, если бы тебя не стало! Что за дом-то? Что за мужик? Не знаю я там никого… Там раньше Семёновна жила. Потом, когда её не стало, дети дом продали… по-моему… А кто купил — не знаю, — растерянно пробормотала Зоя. — Что у нас за шум? — вернулся с работы отец и застал на кухне понурившегося Рому и плачущую жену. Зоя, умываясь слезами, рассказала ему про то, что приключилось сегодня с сыном… — Правильно он поступил, Зоя! Если бы я узнал, что мой сын прошёл мимо чужой беды, я был бы очень расстроен. А сейчас я им горжусь, — сказал Фёдор. Длинный день закончился, но родители, сидя на кухне, до самой ночи обсуждали произошедшее. Зоя никак не могла донести до мужа свои опасения. Ей было тревожно. Рому уже опросили на месте полицейские. Завтра ему было необходимо, вместо занятий в школе, снова явиться в отделение. А сейчас он мирно спал в своей комнате. На следующий день, пока Рома был в полиции, в квартиру явился участковый. — Молодец, ваш сын, — сходу сказал он Зое. Ему поручили зайти к парню домой, поговорить с родителями, проверить, что за семья воспитала героя. Участковый догадывался, что, скорее всего, парня наградят. — Тот товарищ едва не убил женщину. Это был муж той несчастной. Жаль только, что умом повредился, и наказание полноценное не получит. А так сидеть бы ему не пересидеть… — произнёс он. Зоя только вздохнула и вытерла слёзы кончиком кухонного полотенца. Она тоже гордилась сыном. Но ей становилось страшно от одной мысли, что тот сумасшедший мог запросто уби.ть Рому. Так, походя, даже не соображая, что делает… *** Школьный день шёл своим чередом. По коридору носились дети. В углу стояли девчонки и о чём-то шептались. Тётя Лена — уборщица, ворчала, вытирая лужу воды около входа в класс: кто-то из детей уронил одноразовый стакан с водой, которую налил из кулера, чтобы попить. Прозвенел звонок. — Итак, дети, начнём урок, — сказала учительница. — Меня зовут Галина Петровна. Я буду у вас вести русский язык и литературу, вместо Марии Борисовны. Она… Рома?!... Учительница осеклась. Прямо за первой партой сидел и смотрел на неё её спаситель. Если бы не он… Даже страшно было подумать об этом. Галина Петровна пошатнулась, и ей пришлось сесть за стол, чтобы не упасть. Женщине всё ещё было не по себе от страшных воспоминаний. *** …Они с мужем вынуждены были продать квартиру в городе и уехать в этот посёлок. Денег совсем не было. Зарплата учителя была не большая, а муж, Николай, регулярно уходил в запой и, в конце концов, пропил всё, что можно, да ещё и долгов набрал. Долги, благодаря продаже квартиры, отдали. Муж падал на колени, рвал на себе рубаху, клялся и божился, что бросит пить. Галина ему поверила. В последний раз. Николай, и правда, становился совершенно другим, пока был трезвый. Но потом — словно бес в него вселялся. В нём будто уживались два разных человека. Он нёс несусветную чушь, однако никогда не поднимал на неё руку. А тут… Николай связал её, угрожая ножом. Кричал, что она испортила ему всю жизнь, что они зря продали ту квартиру, что у него под полом там был спрятан клад, а из-за неё он теперь пропал. А может, и не пропал, а это она сама его взяла! Как пить дать, взяла!!! И сейчас за это ответит!!! Муж кричал и сверкал безумными глазами, размахивал ножом. А потом принёс канистру из сарая и начал обливать Галю бензином, приговаривая, что хочет сжечь её. И что это будет его месть, за испорченную жизнь и украденные деньги. Потом заклеил ей скотчем рот, потому что Галя пыталась звать на помощь. В тот момент женщина поняла, что обречена. А потом появился Рома… *** …Парень сидел молча за партой. Он переписывал из учебника упражнение, которое Галина Петровна задала, подчёркивал нужные слова зелёной ручкой. Она украдкой наблюдала за ним, сидя за учительским столом, и смахивала набегавшие слезинки. Женщина любовалась им. Он был очень скромный парень. Как и подобает настоящему герою. Автор: Жанна Шинелева. Хорошего дня читатели ❤ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲

Она тоскливо смотрит в окно, она давно хочет есть и пить, но... Девочка знает, стоит только ей встать, так эта...которая теперь её бабушка, она схватит её вещи и мигом растолкает по своим шкафам. Ещё девочка знает, что вот - вот, за ней приедет её папка, настоящий, а не этот...лешак его задери, непонятно откуда взявшийся. *** -Алка, смотри мне...принесёшь в подоле, отбуцкаю, из дома выгоню, со свету сживу, прокляну к чертям собачьим. -Знаю, мама...ну сколько раз ты мне это говорила. Неужто я вертихвостка какая? У меня всё размеренно всё высчитано, ну? Отучусь, Гриня из армии вернётся, поженимся, внуков тебе рожу. -Смотри... Смеётся Алка, заливается. Гриня, он из соседнего села всех девок с ума свёл, в двух сёлах, и её Алку конечно. Да только Алка -то умная, она и виду не показала, что сохнет тоже по Грине. На танцы придёт в его сторону и не смотрит. - Рыбка - рыбка помоги золотая рыбка...- Поёт на эстраде, приехавший из города длинноволосый, в штанах в облипочку, с усами подковой парень. Старухи сидящие на скамейках, головами качают— о времена настали, мол. С мылом те штаны надевать. только... Аллочка вид делает, что им заинтересована, шейк выходит танцует легко, изгибается притопывая, ножкой в белой босоножке. . А Гриня бесится как это? Его не замечает, да по нему все девки сохнут. Начался медленный танец, да ещё и белый. Аллочка на улицу вышла. Стоит на крылечке, позёвывает, делает вид, будто скучно ей... -Здравствуй, Алла...- слышит за спиной, даже мурашки побежали. -А...это ты? Здравствуй, Гриша. -А ты кого ждала? - Спрашивает зло, - этого усатого, что ли? -Нет...Просто. -Проводить? Аллочка домой и не собиралась даже. -Нет, спасибо, - ответила весело. -Чего так? -Боюсь. -Чего меня бояться? -Да не тебя, боюсь, что твои поклонницы, с двух сёл-то, отлупят меня. - Брось, идём. -Нет. -Да почему? -Потому...иди, вон выглядывают уже, а ко мне не лезь, понял. -Ишь ты...Что есть кто? -Нет. Но и тебя не надо даром. Ух, как всё внутри у парня загорело, ууух. Никто не отказывал, а тут... Долго добивался Гриша Аллочку, даже похудел весь. В город к ней мотался, училась там она. Добился. смилостивилась королевишна, в кино пошла... Так и начали встречаться. Вскоре все знали — Алла, официальная Гринина невеста, он даже к матери возил знакомить девушку. Мать уж так, для проформы поругалась, знала она, у неё Алка не из таких. Что ты, Васенька кого выглядываешь, - спрашивает мать Алкина у парнишки на велосипеде, глядя вслед удаляющейся дочери. -Тётя Зина, а Алла дома. -Да нет же, Вася вон ускакала...к своему. -Ааа, а я ей...слив принёс. -О Вася...да не мучайся ты...замуж она за Гриньку собралась, ну... Сходил в армию Гриня, Аллочка от счастья порхала, к свадьбе готовилась платье, заказывала. А Гриня, что -то реже стал появляться, слушок по селу пошёл, вроде с городской Гриню видели...Алка виду не показывает, собралась и в город поехала, Гриня говорят тоже уехал туда и вроде там живёт. А через месяц...а через месяц Алка за Васю замуж вышла. Все знают, Вася с детства за Аллочкой хвостом ходил, но чтобы вот так раз и замуж чудеса, а как же Гриня? А он женился давно, оказывается, а Алке мозг пудрил...или она знала, да сама его погнала? Кто их разберёт. Вскоре и дочка у Васи с Аллой народилась, долго с детьми не стали затягивать. Вася в своей принцессе, так он дочку звал, души не чаял. Жили вроде как, хорошо, без скандалов жили раааз, на тебе, новость по селу. Вася с Алкой разошлись. Как так разошлись? А вот так...Приехал Гриня из города, полгода уже, как...нажился. Ну видимо с Алкой и спутался. Та мучить Васю не стала, призналась что дитё мол, не его. -А то я дурак,- Вася ей говорит, - считать -то умею, но Варю люблю, моя она. Ты подумай, Алла, стоит ли рушить, то что с трудом построили? Да баба-дура закусила удила, нет и всё любовь, вишь у неё. Забрала девчонку и к Грининой матери так, мол, и так кровиночка ваша внучка родимая. *** Вот малышка и сидит, эти на работу — Алка с Гриней, она чемоданчик хвать и к окну, папку ждать. Алке -то хорошо, у неё медовый месяц с любимым человеком, дождалась своего счастья, а девчонке беда, с папкой любимым разлучили. Эх, любовь окаянная, только горе папке с Варей принесла. Алкина мать приезжала, увещевала Алку, нет, погладиться не даёт, у неё любовь и всё ты тут. Эх, где же папка, не едет, Варюшка уже все глаза проглядела, не ест не пьёт. А Вася что? Вася, как большинство мужиков — запил. Что ты будешь делать? Мамка на Варю внимания не обращает, счастливая, глаза блестят, в рот тому Гриньке заглядывает. -Варька, это папка твой, настоящий. -Нет, - говорит девчонка насупившись. -Что значит нет? Я те дам нет, ты поглянь на неё, а ? Что творит, Гриня, поговори с девчонкой. -Да оп чём? - хмыкает Гриня, - она меня не признаёт. -Как признает -то? Ты к ней будто к чужой. -Ну, что ты от меня хочешь, Алка? Ну чужая она мне, чужая... -Как это Гриня...дочка твоя Варька, кровиночка... -Кровиночка...А откуда мне знать, может Васькина? -Твоя...твоя, Гриша, ну...что же ты... Тёща к Василию пришла. -Пьёшь? -Пью. -Горе заливаешь? -Заливаю. -Тьфу на тебя...Дитё ба пожалел. -Меня кто пожалеет. -Правду ли Алка сказала, мол, Варька не твоя? Молчит Василий, голову опустил. -Эээх, ну коли так...прости зятёк...пойду... -А чего приходила -то, мать? - Да что уж теперь, Варю жаль... -Что с дочкой?- подхватился. -Да не нужна никому Варька, та любовь свою встрела, Гринька не признаёт, сомневается, что его девчонка, а она слышь...сидит всеми днями у окна... папку ждёт своего, как принцесса, что он спасёт её...а где он, её папка? Эх, надо как -то постараться себе забрать внучку, да то ли Алка отдаст, она же всё равно любит дочку. Вот такие дела, Вася. Что же...живи своей жизнью...хорошая же семья была...Эх, Алка...ду ра. А я пойду думу думать, как кровиночке своей помочь. А в это время. Гринька домой пьяный заявился. -Гриша...А ты что так рано? Опять с работы погнали? -Молчи мать...Жрать давай лучше...а ну брысь, малявка...Иди...поиграй. -Нельзя так с мамой разговаривать, - строго говорит Варенька, а увидев слёзы на глазах у бабушки, соскочила со скамейки, руки в бока поставила и на Гриньку так грозно смотрит, да ножкой топает. -Уймись, мать, оглохла что ли, жрать неси...да эту убери, с глаз долой, а ну, - и замахнулся на девчонку -то... -Угомонись, Гришка, - послышался голос суровый, вмиг его кто-то за руку схватил, - на дитя моё руки свои поганые поднимаешь? -Папка, папочка, ты приехал, папочка мой... - Собирайся, милая, домой поедем. Тут и Алла прибежала, сказали ей, что мужики, мол её, дерутся. - Хорошего ты себе мужика выбрала, ничего не скажешь...на дитё руку поднимать, я забираю дочь...рот закрой, вместе с Гришкой, а не то...Перееду обоих трактором, нелюди...Тьфу на вас...живите, любитесь, сколько влезет, а дитё не дам мучить... Идём Варюшка моя, идём домой. -Бабушка, ты не обижайся, я знаю ты моя родная бабушка, ты приезжай к нам в гости, можно, папа? -Можно, принцесса, Клавдия Егоровна, вы и вправду, если внучку захотите увидеть, приезжайте, я не против... -Спасибо, Васенька, прости ты их...Я к тебе приезжать буду, Варюшка, до свидания милая. Вот такая история любви. Варюшка к бабе побежала к своей к Алкиной матери, первым делом потом баба Нюра пришла Васина мать. Уж то обнимались, то целовались, бабушка с внучкой. -Папка, родненький, ты меня не отдавай никому, больше. -Не отдам, доченька...не отдам. А на второй день, смотрит Алкина мать, а Алка стоит у калитки. -Ну? -Прости, мама...Можно войду? -Это тебе не у меня, прощения просить надо, а у мужа с дитём, а уж простят ли нет, то мне неведомо. Заходи что уж, но ежели опять сбежать удумаешь, лучше под забором ночуй. И...не дочь мне будешь, прокляну, Алка...ты меня знаешь. -Да куда там...набегалась уже, мама...А перед Васей и Варей стыдно мне... - Стыдно ей...Вот взять бы дрын, да тем дрыном тебя, бесстыжая, что учудила, Алка, что наделала, - заплакала мать, обняла дочь свою бестолковую и вместе плакали, стояли. -Ну ладно идём, а то все сбегутся скоро на концерт бесплатный смотреть идём, Алка...что уж теперь. Дело сделано. -Мамка, ты приехала, - услышала Алла голос доченьки, - мамочка. Обняла свою кровиночку, в родную шейку уткнулась, запахом не может надышаться, а всего-то ничего, пару дней не видела, а кажется годы. Ну не может дитё без матери, хоть что ты...Не может и мать без дитя. Стала Алла в дом приходить, когда Васи нет, напечёт, наготовит, уберёт и уходит до его прихода. А однажды, не успела уйти. Пришёл Вася, а девчонки пельмешки стряпают, в муке вымазались, хохочут и песню поют какую-то весёлую, прямо как раньше, до всего этого. Алла испугалась, словно козочка вскочила. -Здравствуй, Вася...прости...я уйду сейчас... Варя тихонько заплакала молча, как взрослая, у Василия сердце сжалось. -Не уходи...Алла. -Останься...мамочка, - заплакала Варя. Алла осталась. Всю ночь до утра с Василием о чём-то говорили. Кто его знает, о чём двое могут говорить... Простил её Вася. Через три года, она сына родила, Юрочку. Про любовь свою к Гриньке больше и не думала как отрезало, уж что там у них произошло, то неизвестно никому... Он уехал, сначала вроде к жене в город вернулся, а потом и на севера куда -то, завербовался. Больше про него ни слуху, ни духу не было. Бабушка к Варе ездила и она к ней, да про Гриньку молчок, будто и не было его, вовсе. Объявился лет через двадцать, отец -то родной, мол осознал всё, Варя замуж выходила, вроде как с дочерью отношения налаживать, денег привёз, да Варвара не повелась на его деньги, извинилась и направила по адресу...куда -то в лес, вроде... А Вася с Аллой живут, старость вместе встретили... Про тот случай, забыли вовсе. Автор: Мавридика д. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺