Таёжный быт I отдых на природе

Стояла та изба на Ивановском ручье, досталась мне от дяди. Весной, как сошел снег, гляжу — два нижних венца совсем трухой пошли, прогнили. Дело не терпит: к зиме развалится. Спину погладил, да за дело. Пошел в лес не с ружьём, а с топором. Выбирал лиственницу — та древесина, что в воде каменеет. Нашел подходящие, не суковатые, помолчал у каждого ствола, ладонь на кору положил. Будто извинился: «Не со зла, брат, на житьё нужно». Валял их один, с подсекой, с подкруткой. Грохот от падения такой, что эхо по всему распадку пошло. Потом обрубал сучья, волоком тащил к избе. Руки в мозолях, поясницу ломит, а бросить нельзя — сам себе хозяин и работник. Самый каторжный труд — менять венцы. Поднимал угол избы домкратом, подпирал плахами. Старые брёвна, сырые и чёрные от времени, выковыривал ломом. Пахло от них не гнилью, а веком — тёплым запахом старой смолы, дыма и человечьего житья. Каждое положил когда-то чья-то рука. Новые лиственничные плахи тесал топором и скобелем. Стружка ложилась кудрями, пахло свежим, горьковатым деревом. Подгонял плотно, в паз, чтобы ни щели. Конопатил высушенным болотным мхом — он от сырости только крепчает. Работал неделю, от зари до темна. Тайга вокруг жила своей жизнью: птицы пели, бурундук деловито шуршал в хвое. А я с ней вроде и не рядом был — весь в своём деле, в этом единоборстве с тяжестью и несовершенством. Пот лился ручьями, комары тучами вились, но отступила та гложущая тоска, что по весне накатывает. Она выходила из меня вместе с усталостью, впитывалась в землю. Поставил последнюю плаху, выпрямился — и весь мир вдруг встал на место. Стоит моя изба, подлатанная, крепкая, ещё на десяток зим. Ладонью по свежему, золотистому дереву провёл — теплое оно, живое. Не просто стройматериал. Затопил печь, сел на порог. Смотрю на свои руки, в ссадинах да в смоле, слушаю, как ветер в новых стенах по-другому гудит — плотнее, надёжнее. И думаю: вот она, настоящая работа. Не взять, а сохранить. Не покорить, а починить. И в этом, может, и есть главный секрет — чтобы после тебя не яма в земле оставалась, а тёплые, прочные стены, в которых потом, глядишь, и другой человек от непогоды укроется. Тайга это уважает. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Вот история о самой чистой романтике, какую только можно найти в тайге — той, что приходит без спроса и меняет всё одним своим дыханием. Было это поздней осенью, в ту самую пору, когда день угасает быстро, а ночь наступает чёрная, как смоль. Я сидел в избе, чинил порванные бродни и вдруг пёс мой, прикорнувший у порога, вскочил и жалобно заскулил, уткнувшись носом в щель под дверью. Не страхом, а каким-то щемящим воем, будто звал меня посмотреть на чудо. Я вышел. Мороз уже сковал землю, дышалось больно. И подняв голову, увидел. Небо, обычно чёрное и усыпанное алмазной крошкой звёзд, было живо. Оно дышало. По всему куполу от края до края ползли, переливались, вспыхивали и гасли огромные завесы света. То зеленоватые, как глубина льда, то сиреневые, как далёкие горы на закате. Они колыхались, будто небесный ветер шевелил гигантские шелковые полотнища. Тишина при этом стояла абсолютная, звенящая. Ни шороха, ни ветра. Только это величественное, беззвучное движение над головой. Я сел на промерзшее бревно у дровенника и откинул голову. Забыл про холод, про время, про всё. Это был разговор. Разговор земли с небом, до которого мне, маленькому человеку у своей избушки, вдруг разрешили прислушаться. В этом свете не было ничего человеческого — ни доброго, ни злого. Только вечность и непостижимая красота, перед которой все наши слова и мысли — лишь жалкий лепет. Я просидел так, не знаю, час или всю ночь. Пока спина не заныла от холода, а узоры на небе не стали бледнеть, растворяясь в первых признаках рассвета. Когда всё кончилось, на душе не было восторга. Было странное, щемящее смирение и благодарность. Благодарность за то, что мне одному, в этой глуши, было позволено стать свидетелем такого. Я вошёл в избу, растопил печь, поставил чайник. Всё было так же, как всегда. Но всё было иначе. Потому что теперь я знал — над моей крышей, над тайгой, над всем этим суровым миром, есть нечто неизмеримо большее. И оно прекрасно. И оно молчаливо. И оно приходит без предупреждения, чтобы напомнить: ты здесь не один. Ты просто малая часть чего-то грандиозного и красивого. С тех пор я часто выхожу ночью и смотрю на небо. Не всегда оно говорит. Но я теперь знаю, что оно может. И в ожидании этого разговора, в этой тихой готовности увидеть чудо — и есть вся та романтика. Не придуманная, а настоящая. Та, от которой замирает сердце и смиряется душа. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Вот история не о звере, а о другом следе, который остаётся в тайге надолго после человека. Стояла та избушка на отшибе, в верховьях речки Чёрной. Я наткнулся на неё случайно, преследуя раненого лося. Сруб был старый, почерневший, крыша завалилась набок. Решил заночевать, благо стены ещё держали. Внутри пахло сыростью, мышами и пепелищем. Но не заброшенностью. Потому что в ней ещё жил порядок. На полке у печи стояла жестяная кружка, вымытая до блеска. Рядом — керосиновая лампа с чистыми стёклами. На гвозде висела стоптанная, но аккуратно залатанная концами внутрь пимокатная варежка. Кто-то уходя, приготовил всё для своего возвращения. Или для того, кто придёт после. Я разжёг небольшой костёр в старой печурке, отогрелся. И начал искать дальше. В нише под потолком нашёл деревянную шкатулку. Не ларец, а просто сколоченный из щепок ящик. В нём лежали: пузырёк с высохшими зёрнами пшеницы (запас на посев, который не случился), компас со стёршейся гравировкой, несколько гильз и потрёпанная тетрадь. Тетрадь. Её страницы были исписаны ровным, твёрдым почерком. Это не был дневник. Это была летопись. «3 ноября 1952. Поставил пять кулёмок на лисьей тропе у Сухого лога. Принёс две». «15 января 1953. Метель. Сижу, чиню рукавицы. Чай с брусничным листом». «Весна 1954. Река разлилась, снесла завозню. Будем ставить новую». Ни имён, ни жалоб, ни философии. Только факты. Документ жизни. Я читал при свете огня и видел его. Молчаливого, аккуратного мужика, который вёл свой промысел здесь, на этом самом месте, за десять лет до моего рождения. Он, как и я, рубил здесь дрова, слушал ту же метель, ходил по тем же тропам. А потом записи оборвались. Последняя была: «Сентябрь 1957. Уезжаю. Оставил соль на полке. Изба крепкая». И всё. Я сидел и смотрел на эти стены. Они уже не казались чужими. Они были прочными не просто так. Их ставил мастер. Он не просто выживал — он жил. И уходя, оставил здесь часть своей жизни, свою аккуратность, свой неписаный закон: уходишь — прибери, оставь тем, кто придёт. Утром я не просто ушёл. Я подправил наклоненную дверь, вычинил заслонку в печи, положил на полку свою запасную свечу. И записал в конец его тетради, под его последней записью: «Октябрь 1979. Ночевал. Спасибо за кров. Изба и правда крепкая. Оставил спички». Тайга помнит не только зверей. Она помнит людей. И самые прочные следы в ней — не ямы от капканов. Это следы человеческого достоинства: поставленная крепко изба, вымытая кружка и немного соли на полке для незнакомца. Вот чем один одинокий человек передаёт привет другому, через время и безмолвие. Я получил этот привет. И оставил свой. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Самое замечательное время - это время проведенное в лесу!🌲🎄🌲

красавцы!

История не про добычу, а про науку, которая передается из рук в руки. Было это на заимке у Тихих озер. Взял я тогда в подпаски парнишку, Ванькой звали. Из города, отец упросил — мол, выбей из него дурь, пусть на людях поживет. Парень рослый, а в глазах — ветер. Первое, что он спросил, увидев мое ружье: «А много-то за раз можно подстрелить?» Я не ответил. Утром разбудил его затемна, сунул в руки не ружье, а лопату: «Пока печь топлю — снег с крыши очисть. Потом дров наколи. Потом воду принесешь». Он бурчал, конечно. Но делать-то нечего. Так и пошла наша наука. Я учил его не целиться, а видеть. Выведем, бывало, на тропу. «Стой. Слушай». Стоим минут двадцать в молчании. Ему не терпится: «Да что тут слушать-то, дед? Пусто!» А я шепотом: «Слушай, как тишина меняется. Вот ветер с востока потянул — и все звуки с той стороны теперь слышны. А теперь — с запада. Это уши тайги. Научишься их слышать — всегда будешь знать, откуда зверь придет». Учил читать снег. Не просто: «О, след!» А как открытую книгу. «Видишь, соболь тут прошел, но след глубокий, проваливается. Значит, бежал пустой, не с добычей. А вот здесь след легкий, парящий — значит, мышковал, был сосредоточен. Его тут и карауль». Самым трудным для него было молчание. Он привык, что мир гудит словами, музыкой, шумом. А тут — только скрип снега под лыжами да собственное дыхание. Он скулил сначала, как щенок. А потом, недели через две, я заметил, как он за обедом перестал болтать. Сидит, усталый, смотрит в окно на метель — и в глазах у него появляется та самая, нужная глубина. Главный урок случился под конец зимы. Нашли мы волка, подраненного, должно быть, в стычке с сородичем. Он лежал под елкой, смотрел на нас желтым, полным ненависти и боли взглядом. Ванька схватился за ружье: «Давай прикончим!» Я положил руку на ствол. «Зачем? Он уже не жилец. Но добивать того, кто не может дать сдачи — не по-мужски. Это не охота, а падальничество». Мы прошли мимо. В тот вечер у костра Ванька спросил: «А как же тогда надо?» Я ответил: «Честно. Брать только то, что можешь взять в честном противостоянии. И уважать того, кто проиграл. Это закон». Когда весной он уезжал, я подарил ему не шкурку, а свой старый, потертый складной нож. «Вот, — сказал я. — Инструмент. Он может и хлеб нарезать, и шкуру снять, и жизнь спасти, если надо. Пользуйся с умом». Он взял его, сжал в кулаке, кивнул. Слов не было. Они были и не нужны. Через год получил я от него письмо. Короткое. «Дед, спасибо. Теперь я слышу, как ветер меняется. И нож точит». Вот и вся наука. Не в том, чтобы научить убивать. А в том, чтобы научить слушать ветер, уважать след и держать свое слово. Крепче стали. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Наедине с природой 🌳 🌲 🌲

Той осенью на Оленьем плесе творилось неладное. Соболь, обычно осторожный и предсказуемый, словно с цепи сорвался. Он не просто избегал капканов — он будто издевался. Находил кулемки, раскапывал их, закапывая рядом свой помет. Или стаскивал приманку, оставляя на снегу аккуратный след, ведущий в никуда, к поваленному дереву, под которым ничего не было. Я, с моим тридцатилетним стажем, зверел. Перепробовал все: мазал капканы разным жиром, ставил их на деревьях, маскировал до совершенства. Бесполезно. Месяц работы — две тощих, голодных шкурки. Уверенность, что я знаю этого зверя как себя, рассыпалась. В голове крутилась одна мысль: «Выжил из ума. Старик. Тайга тебя переиграла». От безысходности я сделал то, чего не делал годами. Перестал ставить капканы. Просто взял мешок, палку-посох и пошел бродить. Не как охотник, а как… гость. Сел на берегу ручья и целый день сидел, наблюдая. Сначала видел только лес. Потом начал различать детали. Увидел, что все бурундуки исчезли с привычных мест. Заметил, что кедровки носятся не туда, где всегда были шишки, а к дальнему увалу. Прислушался и понял — в тайге стояла непривычная тишина. Не было привычного пересвиста птиц на своих местах. И тогда я пошел не за соболем, а за бурундуком и кедровкой. Привел меня их маршрут к старой гари, где два года назад горел лес. И там я все увидел. Горельник был живым. Он кишел бурундуками. Земля была устлана шелухой от кедровых шишек — видимо, где-то был богатый урожай, который все и перетянул. А где бурундук — там и соболь. Он не издевался надо мной. Он просто ушел туда, где была еда. Ушел со всего своего старого участка. Мои капканы стояли в пустоте, как памятники моему упрямству. Я не почувствовал тогда радости открытия. Мне стало стыдно. Стыдно за то, что тридцать лет я считал себя знатоком, а оказался просто ремесленником, заученно ставящим силки на тропах, которые когда-то нашел мой отец. На следующий день я перенес все капканы к гари. Добыча пошла. Но это была уже не победа. Это было смирение. Тайга дала мне жестокий урок: нельзя знать ее раз и навсегда. Она — живая, она течет и меняется. И тот, кто перестает учиться, кто думает, что удержал ее в голове как карту, тот уже проиграл. С тех пор я каждую осень начинаю не с капканов, а с долгих, бесцельных прогулок. Чтобы слушать. Чтобы смотреть. Чтобы тайга сама рассказала, где теперь ее дороги. Переходите в наш канал в МАХ: max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻

Последняя осень охотника - промысловика.

Стоял тот год неурожайным. Белка ушла, соболь мельчал да хитровал. К февралю в избушке на Высоком Болоте у меня оставалась горсть соли, мешок сухарей да полкотелка льняного масла. Ружье молчало неделями. Сначала экономил. Съедал в день два сухаря, размоченных в горячей воде с каплей масла. Потом — один. Потом стал варить похлебку из старой, позапрошлогодней юколы — сушеной рыбы, что висела под потолком как резерв. Она была твердой, как камень, и отдавала пылью, но давала силы. Силы таяли. На морозе стало знобить, хотя одежда была та же. Ноги при ходьбе по снегу стали заплетаться. В голове — туман, мысли вязкие, медленные. Но останавливаться было нельзя. Остановишься — замерзнешь. Я продолжал каждый день делать обход. Брал ружье, хотя патроны берег как золото, и шел по своему участку. Не столько в надежде добыть что-то, сколько по инерции, по заведенному порядку. Чтобы не сломаться. Однажды, на краю болота, увидел рябчика. Сидел на нижней ветке ели, нахохлившись. Обычно стрелять в него с руки — пустая трата дроби. Но тогда это был вопрос жизни. Я поднял ружье. Руки дрожали, мушка прыгала перед глазами. Секунда, вторая… Выстрел. Промах. Рябчик с шумом взлетел и скрылся. Я стоял и смотрел в пустоту, и во рту было горько не от порохового дыма, а от бессилия. Вечером, сидя у печи, я понял, что нужно менять тактику. Не могу больше полагаться на ружье. Достал из сундука стальные проволоки для петель. На следующий день поставил десяток петель на заячьих тропах у ивняка. Нехитрая работа отняла последние силы. Через два дня в одной из петель бился заяц-беляк. Тощий, но живой. Я добыл его, и руки не дрожали. Шкурку снял бережно — она тоже ценность. А мясо порезал на мелкие куски и сварил в котелке. Бульон был жидким, почти прозрачным, но это был самый вкусный суп в моей жизни. Я ел его медленно, крошечными глотками, чувствуя, как тепло и сила по капле возвращаются в тело. Я не наелся тогда досыта. Но этого хватило, чтобы продержаться еще несколько дней, пока не подморозило и не пошел наконец рябчик на ягодники, где я смог подобраться к нему ближе. Голод не героичен. Он постыден и унизителен. Он заставляет умнеть и быть безжалостным — прежде всего к самому себе. Тайга в ту зиму не пыталась меня убить. Она просто проверяла: хватит ли у меня ума сменить тактику, хватит ли воли делать простую, рутинную работу, когда тело отказывается служить, и хватит ли смирения есть то, что есть, а не мечтать о том, чего нет. Это был не бой. Это был экзамен на выживание. И я его сдал. Не с победным кличем, а с тихим, усталым облегчением, допив последнюю кружку слабого бульона. Переходите в наш канал в МАХ: http://max.ru/ohotav Там будут выходить все рассказы из данного цикла!✊🏻 http://max.ru/ohotav