Старый альбом

Истории жизни и любви... Константин Станиславский и Мария Лилина: "Мы слишком естественно целовались..." Долгий брак и творческий союз Константина Станиславского и Марии Лилиной по сей день вызывают восхищение. Они прожили вместе 50 лет. Что у них было главным: театр или семья? На этот непростой вопрос они отвечали так: семья и театр. Он был ей отчаянно верен, несмотря на то что работал с самыми красивыми и талантливыми актрисами современности… Они вместе пережили и радости, и горести, оставаясь друзьями до конца дней…

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ... Дождь... Мы бурили на новом полигоне третий день. У каждого был свой шурф, и за три дня каждый углубился на полметра, не больше. До мерзлоты еще никто не дошел, хотя и ломы и кайла заправлялись без всякой задержки – редкий случай; кузнецам было нечего оттягивать – работала только наша бригада. Все дело было в дожде. Дождь лил третьи сутки не переставая. На каменистой почве нельзя узнать – час льет дождь или месяц. Холодный мелкий дождь. Соседние с нами бригады давно уже сняли с работы и увели домой, но то были бригады блатарей – даже для зависти у нас не было силы. Десятник в намокшем огромном брезентовом плаще с капюшоном, угловатом, как пирамида, появлялся редко. Начальство возлагало большие надежды на дождь, на холодные плети воды, опускавшиеся на наши спины. Мы давно были мокры, не могу сказать, до белья, потому что белья у нас не было. Примитивный тайный расчет начальства был таков, что дождь и холод заставят нас работать. Но ненависть к работе была еще сильнее, и каждый вечер десятник с проклятием опускал в шурф свою деревянную мерку с зарубками. Конвой стерег нас, укрывшись под «грибом» – известным лагерным сооружением. Мы не могли выходить из шурфов – мы были бы застрелены. Ходить между шурфами мог только наш бригадир. Мы не могли кричать друг другу – мы были бы застрелены. И мы стояли молча, по пояс в земле, в каменных ямах, длинной вереницей шурфов растягиваясь по берегу высохшего ручья. За ночь мы не успевали высушить наши бушлаты, а гимнастерки и брюки мы ночью сушили своим телом и почти успевали высушить. Голодный и злой, я знал, что ничто в мире не заставит меня покончить с собой. Именно в это время я стал понимать суть великого инстинкта жизни – того самого качества, которым наделен в высшей степени человек. Я видел, как изнемогали и умирали наши лошади – я не могу выразиться иначе, воспользоваться другими глаголами. Лошади ничем не отличались от людей. Они умирали от Севера, от непосильной работы, плохой пищи, побоев, и хоть всего этого было дано им в тысячу раз меньше, чем людям, они умирали раньше людей. И я понял самое главное, что человек стал человеком не потому, что он божье созданье, и не потому, что у него удивительный большой палец на каждой руке. А потому, что был он физически крепче, выносливее всех животных, а позднее потому, что заставил свое духовное начало успешно служить началу физическому. Вот обо всем этом в сотый раз думал я в этом шурфе. Я знал, что не покончу с собой потому, что проверил эту свою жизненную силу. В таком же шурфе, только глубоком, недавно я выкайлил огромный камень. Я много дней бережно освобождал его страшную тяжесть. Из этой тяжести недоброй я думал создать нечто прекрасное – по словам русского поэта. Я думал спасти свою жизнь, сломав себе ногу. Воистину это было прекрасное намерение, явление вполне эстетического рода. Камень должен был рухнуть и раздробить мне ногу. И я – навеки инвалид! Эта страстная мечта подлежала расчету, и я точно подготовил место, куда поставлю ногу, представил, как легонько поверну кайлом – и камень рухнет. День, час и минута были назначены и пришли. Я поставил правую ногу под висящий камень, похвалил себя за спокойствие, поднял руку и повернул, как рычаг, заложенное за камень кайло. И камень пополз по стене в назначенное и вычисленное место. Но сам не знаю, как это случилось, – я отдернул ногу. В тесном шурфе нога была помята. Два синяка, три ссадины – вот и весь результат так хорошо подготовленного дела. И я понял, что не гожусь ни в членовредители, ни в самоубийцы. Мне оставалось только ждать, пока маленькая неудача сменится маленькой удачей, пока большая неудача исчерпает себя. Ближайшей удачей был конец рабочего дня, три глотка горячего супу – если даже суп будет холодный, его можно подогреть на железной печке, а котелок – трехлитровая консервная банка – у меня есть. Закурить, вернее, докурить, я попрошу у нашего дневального Степана. Вот так, перемешивая в мозгу «звездные» вопросы и мелочи, я ждал, вымокший до нитки, но спокойный. Были ли эти рассуждения некой тренировкой мозга? Ни в коем случае. Все это было естественно, это была жизнь. Я понимал, что тело, а значит, и клетки мозга получают питание недостаточное, мозг мой давно уже на голодном пайке и что это неминуемо скажется сумасшествием, ранним склерозом или как-нибудь еще... И мне весело было думать, что я не доживу, не успею дожить до склероза. Лил дождь. Я вспомнил женщину, которая вчера прошла мимо нас по тропинке, не обращая внимания на окрики конвоя. Мы приветствовали ее, и она нам показалась красавицей – первая женщина, увиденная нами за три года. Она помахала нам рукой, показала на небо, куда-то в угол небосвода, и крикнула: «Скоро, ребята, скоро!» Радостный рев был ей ответом. Я никогда ее больше не видел, но всю жизнь ее вспоминал – как могла она так понять и так утешить нас. Она указывала на небо, вовсе не имея в виду загробный мир. Нет, она показывала только, что невидимое солнце спускается к западу, что близок конец трудового дня. Она по-своему повторила нам гетевские слова о горных вершинах. О мудрости этой простой женщины, какой-то бывшей или сущей проститутки – ибо никаких женщин, кроме проституток, в то время в этих краях не было, – вот о ее мудрости, о ее великом сердце я и думал, и шорох дождя был хорошим звуковым фоном для этих мыслей. Серый каменный берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде – все было очень мягкое, очень согласное друг с другом. Все было какой-то единой цветовой гармонией – дьявольской гармонией. И в это время раздался слабый крик из соседнего шурфа. Моим соседом был некто Розовский, пожилой агроном, изрядные специальные знания которого, как и знания врачей, инженеров, экономистов, не могли здесь найти применения. Он звал меня по имени, и я откликнулся ему, не обращая внимания на угрожающий жест конвоира – издалека, из-под гриба. – Слушайте, – кричал он, – слушайте! Я долго думал! И понял, что смысла жизни нет... Нет... Тогда я выскочил из своего шурфа и подбежал к нему раньше, чем он успел броситься на конвойных. Оба конвоира приближались. – Он заболел, – сказал я. В это время донесся отдаленный, заглушенный дождем гудок, и мы стали строиться. Мы работали с Розовским еще некоторое время вместе, пока он не бросился под груженую вагонетку, катившуюся с горы. Он сунул ногу под колесо, но вагонетка просто перескочила через него, и даже синяка не осталось. Тем не менее за покушение на самоубийство на него завели дело, он был судим, и мы расстались, ибо существует правило, что после суда осужденный никогда не направляется в то место, откуда он прибыл. Боятся мести под горячую руку – следователю, свидетелям. Это мудрое правило. Но в отношении Розовского его можно было бы и не применять. Художник Николай Гетман

НОВЫЙ ГОД С КЛАССИКАМИ... Александр Сергеевич Даргомыжский встречал новый 1845-й год в самом Париже! Да не один, а в компании другого гения земли русской - Михаила Ивановича Глинки! Вот как Даргомыжский описал тот парижский новогодний праздник: «Новый год встретил я, ежели не очень весело, то по крайней мере очень живо. Я был на бале у Глинки. Милые ученицы его, с примесью некоторых возвратившихся из Петербурга маскарадных француженок, выпили с нами пуншику и шампанского. Танцы были очень анимированы. Кавалеры были большею частию пожилые русские господа. Надо вам сказать, что пожилые люди с деньгами наслаждаются в Париже, как боги в Олимпе. Француженки уверят их, что они в самой лучшей поре жизни, разоденут их в лаковые сапоги, модное платье, напялят на руки белые перчатки и таскают их по кофейням и театрам. А тех, которые очень щедры, даже ревнуют. Между прочими дамами была на бале Глинки Дезире Майер, которая была у нас и актриса и маскарадная дама. Она в восхищении от России, как я от концерта консерватории, превозносит русских и поет русские песни. Мы с ней с большим эффектом танцевали русскую пляску: я сам судить не могу, но говорят, что очень было трогательно. Я возвратился домой в 2 часа ночи. Это еще в первый раз в Париже: обыкновенно я уже дома прежде 12-ти часов». 17 января 1869 года ушел из жизни Александр Сергеевич Даргомыжский (1813 — 1869) — русский композитор, чьё творчество оказало существенное влияние на развитие русского музыкального искусства XIX века. Один из наиболее заметных композиторов периода между творчеством Михаила Глинки и «Могучей кучки». Даргомыжский считается основоположником реалистического направления в русской музыке, последователями которого явились многие композиторы последующих поколений. #17января

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ... Не дождусь тепла-погоды В ледяном саду. Прямо к Богу черным ходом Вечером пойду. Попрошу у Бога места, Теплый уголок, Где бы мог я слушать песни И писать их мог. Я б тихонько сел у печки, Шевелил дрова, Я б выдумывал без свечки Теплые слова. Тают стены ледяные, Тонет дом в слезах. И горят твои ночные Влажные глаза.

17 самых ярких цитат К. Станиславского... Константин Станиславский - русский театральный режиссер, создатель знаменитой актерской системы, которая на протяжении 100 лет имеет огромную популярность в России и в мире, народный артист СССР. Мы собрали наиболее яркие и известные его цитаты... О театре... «Нет маленьких ролей, — есть небольшие актеры». «Актер должен научиться трудное сделать привычным, привычное легким и легкое прекрасным». «Когда ты будешь играть доброго, — ищи, где он злой, а в злом ищи, где он добрый». «Он думал, что он законченный актер, а оказалось он конченый актеришко». «Театр начинается с вешалки». «Есть только одна причина неявки актера на спектакль – смерть». «Дом кладут по кирпичу, а роль складывают по маленьким действиям». Об искусстве... «Искусство — отражение и познание жизни; не зная жизни, творить нельзя». «Что такое талант? — Душа». «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». «Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только еще лучше». «Не суще ствует искусства, которое не требо вало бы виртуозности, и не существует окончательной меры для полноты этой виртуозности». О жизни... «Каждый день, в который вы не пополнили своего образования хотя бы маленьким, но новым для вас куском знания… считайте бесплодно и невозвратно для себя погибшим». «Сначала убедись, а потом уж убеждай». «Пока мы молоды, мы должны вооружиться зубной щеткой и отправиться туда, куда глаза глядят. Смеяться, совершать безумные поступки, рыдать, идти против системы, читать столько, сколько, кажется, не вместится в голову, любить, что есть сил, чувствовать. Просто жить». «Учитесь слушать, понимать и любить жестокую правду о себе». «Для тех, кто не умеет одеваться, созданы моды».

"Я не представляю свою жизнь без театра и без моих любимых домашних питомцев. Мой дом всегда населяет ватага приблудных кошек и собак. Они дают мне и утешение, и покой, и разговариваю я с ними, как с людьми. Иногда мне даже кажется, что они понимают больше нас… И, более того, я учусь у них мастерству артиста! И студентам своим, и молодым артистам я советую самым внимательным образом наблюдать за повадками кошек и собак — это очень помогает в нашем ремесле. Никто из актёров Малого театра никогда не пройдёт мимо брошенного котёнка или щенка, я глубоко убеждён, что милосердие и умение сострадать — это не только свойство души, но и неотъемлемая часть актёрской профессии." Народный артист России Юрий Соломин.

ЗИМНЯЯ ДОРОГА... Сквозь волнистые туманы Пробирается луна, На печальные поляны Льет печально свет она. По дороге зимней, скучной Тройка борзая бежит, Колокольчик однозвучный Утомительно гремит. Что-то слышится родное В долгих песнях ямщика: То разгулье удалое, То сердечная тоска... Ни огня, ни черной хаты... Глушь и снег... Навстречу мне Только версты полосаты Попадаются одне. Скучно, грустно... Завтра, Нина, Завтра, к милой возвратясь, Я забудусь у камина, Загляжусь не наглядясь. Звучно стрелка часовая Мерный круг свой совершит, И, докучных удаляя, Полночь нас не разлучит. Грустно, Нина: путь мой скучен, Дремля смолкнул мой ямщик, Колокольчик однозвучен, Отуманен лунный лик. А.С. Пуш

Михаил Пришвин: цитаты и афоризмы... 1.Для иных природа — это дрова, уголь, руда, или дача, или просто пейзаж. Для меня природа — это среда, из которой, как цветы, выросли все наши человеческие таланты. 2...Потому мы радуемся, попадая в природу, что тут мы приходим в себя. 3.Ближе всех к природе рождающая женщина: она одной стороной даже сама природа, а с другой — сам человек. 4.Начало любви — во внимании, потом в избрании, потом в достижении, потому что любовь без дела мертва. 5.Радость и счастье — это дети любви, но сама любовь, как сила, — это терпение и жалость. 6.Величайшее счастье не считать себя особенным, а быть как все люди 7.Мы часто видим, что мужчина кое-какой, а женщина пр