Страницы моих фантазий

В телевизоре есть выживательный и очень познавательный канал. Несколько раз наткнулась на дивную программу, такое реалити-шоу. Берут двух незнакомых друг с другом добровольцев, тётю и дядю, раздевают догола и отправляют в какое-нибудь необитаемое место. Там экстремалы бродят, сверкая голыми задницами, ноют без перерыва, пытаются не сыграть в ящик от голода и лишений, а за каждым деревом сидит по сытому и одетому оператору с камерой. Одна тётя меня восхитила. Её напарник быстро сдулся, но она осталась выживать, объяснив свою решимость желанием доказать чего-то там своему любимому мужу, с подачи которого она и отправилась проходить квест в стиле ню. Ничего я не понимаю в семейных отношениях. Вспомнилось. Лет двадцать назад одна Иванова сдала сессию и укатила к родителям (200 км, 2 пересадки). Две недели отъедалась и отсыпалась. В день отъезда на летнюю практику (200 км, 2 пересадки) мама Ивановой сказал, Ирочка, что тебе полдня по автобусам мотаться да ещё с сумками, у Петровых племянник гостит, сегодня уезжает, давай с ним, на машине, с ветерком, с комфортом, опять-таки и поговорить можно. Ладно, племянник так племянник. Поехали. Комфорт обеспечивал дряхлый дребезжащий опель. Ветерок – опущенные стёкла, потому как июль, а печка жарила во всю дурь и отключаться не желала. Племянник же молчал как пень, социофоб какой-то, ей-богу. На половине пути, посреди заштатного посёлка рыдван закашлялся, захрипел, взвыл предсмертно и помер. Иванова с теплотой подумала об общественном транспорте. С помощью мобилизованного местного хулиганья дотолкали колымагу до мастерской. Механик покопался в драндулетовых кишочках, повздыхал, сказал, тут работы часа на три, и не стойте над душою, и так воскресенье испортили, лучше прогуляйтесь на озеро, улица прямо в лес упирается, а там по тропке, минут двадцать всего ходу, идите, нечего мне глаза мозолить! Пошли. Молча. Вышли к озеру. Жара спала, солнце село, вокруг благодать божья. Иванова, вся в поту и в пыли, сказала, так, я вон за теми кустами, вы за этими, в мою сторону не глядеть, ясно? Племянник буркнул невразумительное, интонацей дав понять – больно надо ему смотреть в сторону Ивановой, ничего нового в той стороне он не увидит. Иванова накупалась от души. Племянник мощным кролем курсировал в отдалении. Иванова покричала ему, отвернитесь, я выхожу. И вышла. Одежды на берегу не было. Иванова страшным голосом заорала, что за дурацкие шутки?! немедленно верните! Из-за соседних кустов племянник раздражённо рявкнул, мои шутки?! ни штанов, ни майки! Ирина, отдайте, это не смешно! Хорошо хоть документов с собой не было. Вопрос возвращения в посёлок обсуждался через кусты. Иванова хотела дождаться ночи. Племянник сказал, я иду один, одолжу у мастера что-нибудь и приеду за вами. Иванова сказала, ни за какие коврижки она тут не останется, голая в кустах, прям мечта маньяка. Племянник надрал лопухов, перекинул часть надранного Ивановой и сказал, я впереди, вы за мной, огородами проберёмся. При виде племянника, элегантно прикрывавшегося лопухом, мастер сперва потерял дар речи, потом заржал конём, а следующие десять минут только хрюкал, лёжа на капоте опеля. И это он ещё не видел прятавшуюся за малиной Иванову. Мастер отжалел два грязных и рваных рабочих халата. В них и поехали, ненавидя друг друга. Про выгрузку сумок у подъезда Ивановой лучше не вспоминать. Удивительно, насколько людям нечем заняться, только в окна по ночам пялиться. Вечером в понедельник Ивановой позвонила мама, спросила, хорошо ли доехали. Лучше не бывает, мрачно ответила Иванова. Вот и славно, сказала мама, Вадим такой хороший мальчик, и учится, и работает, симпатичный, он тебе понравился? Иванова пожалела, что за двадцать лет так и не научилась грубить маме. У Ивановой скудный и непостоянный набор претензий к мужу. Ну, чашку за собой не помыл или вещи разбросал, даже не интересно. И только один пункт остаётся неизменным. Иванова говорит: - думаешь, я не помню, как ты самый большой лопух себе забрал?! Natalja Ionikova

Новую знакомую Юры Оладьева звали Алия Закировна. Алия была спокойная, приветливая женщина без понтов и великих запросов. Про себя Оладьев сразу оценил этот факт. Они познакомились в сети. Им обоим было под пятьдесят. Алия не ломалась и как-то очень запросто пригласила Оладьева прийти в гости. - Живу вольной птицей, - сказала Алия. – Муж давно ушёл, дети выросли и разъехались. Если хочешь, к твоему приходу я сделаю своё коронное блюдо чак-чак. Такой практичный подход Оладьев одобрил. «Живёт одна – это хорошо, - подумал он. – Муж сдул – ещё лучше. Дети разъехались – совсем замечательно. Да ещё и чак-чак наклёвывается. По всем приметам, я для Алии– «последний поезд» и она торопится в него запрыгнуть. Не будем тянуть хвост за кота. Берём!» Оладьев и Алия условились о встрече. Юра пришёл. Алия Закировна встречала его при всём параде и выглядела гораздо моложе своих лет. Первое впечатление было превосходным. - Идём за стол? – спросила Алия. – Или сначала посмотришь, как я живу? Небогато, но для жизни хватает. «Квартирка приятная, просторная, - думал Юра, разуваясь. – Ремонт сделан. Окна на юг. Из кухни чак-чаком пахнет. Вот сюда можно своё барахло поставить. Сюда гитару повесить. Чего не жить-то? Вполне…» Они прошлись по комнатам, как новобрачные. Ванна, пианино, цветы. Лоджия, гардероб, аквариум. Нигде ни пылинки, чувствуется хозяйственная женская рука. Чистота и красота! «Да, - думал Оладьев. – Есть где приклонить буйную голову. Пожалуй, я здесь остановлюсь. Поживу, пока Алия со своим чак-чаком не надоест…» Они стояли в гостиной. Взгляд Оладьева упал на фотографию на полочке. На фото мужик громадной комплекции держал в руке топор и загадочно щурился. - Кто это? – спросил Юра неприязненно. – На маньяка похож… - Мой старший сын Айнур! – Алия с гордостью протёрла фото страшилища. – Какой же он маньяк? Айнур на мясокомбинате работает, на доске почёта висит. Мастер – золотые руки. Может так разделать бычью тушу, что она в чемодан поместится! Виртуоз. «Видели мы таких виртуозов, на фарш искрошат и не заметят!» - подумал Юра и пошёл дальше. Вид мрачного мясника не внушал ему оптимизма. - Айнур тебе не понравился? – огорчённо спросила Алия. - Признаться вам, я несколько смущён… - почему-то на старомодный манер ответил Оладьев. – Больно грозно выглядит. - Но характер у него ангельский, - сказала Алия. – Пальцем никого не тронет… если не злить. В следующей комнате Юра остановился как вкопанный. На стене висело фото мужика с винтовкой. - Это что за коммандос? - Мой второй сын Тимур, - пояснила Алия. – Служит снайпером в спецназе, ордена имеет. Тимур всегда говорит: «Мама, если кто тебя обидит, знай – лишний патрон у меня всегда найдётся. Застрелю то, что Айнур топором не дорубит». «Очаровательная семейка! – подумал Юра, отворачиваясь от фото снайпера Тимура. – Человеколюбие из этих мальчиков так и прёт». - Тебе не нравится? – встревожилась Алия. - Признаться вам, я несколько смущён, - снова сказал Юра. – Сыновья у тебя один другого стоят. А кто-нибудь менее кровожадный в роду есть? Доченька, например? - Конечно, есть! – воскликнула Алия. – Вот моя отрада, моя дочка Гуленька. Мила, как незабудка, скромна как фея. У Юры отвисла челюсть. Гуленька оказалась крупной плечистой девицей с перебитым носом и в боксёрских перчатках. Смотрела с портрета так, словно вот-вот зарядит Оладьеву хук слева – и с копыт долой. - Милейшая дочурка! – пробормотал Оладьев. – Признаться вам, я несколько смущён. Девочка-снежиночка, блин. У неё удар правой, небось, килограммов двести пятьдесят… - Двести семьдесят, - поправила Алия. – Наша Гуля чемпион Татарстана по женскому боксу в тяжёлом весе! Её даже братья боятся. Все, кроме Дамира. Оладьев почувствовал противную дрожь в поджилках. Квартира Алии перестала ему казаться такой уютной, как раньше. - Ах, у нас ещё и Дамир есть? – сказал Оладьев иронично. – Какая прелесть. И то верно, в семье не без Дамира… Алия, скажи сразу: сколько у тебя детей? - У меня их четверо, разве я тебе не говорила? Вот мой Дамирчик. Младшенький. Юра сглотнул. Младшенький Дамирчик был сфотографирован рядом с гробом. - Признаться вам, я несколько смущён, - в который раз сказал Оладьев. – Он что, гробовщик? - Нет, работник крематория, - пояснила Алия. – Работа у Дамира тяжёлая и нервная. Вечно какую-нибудь неучтёнку сжигать приходится… - Чак-чак, - сказал Оладьев. – Чак-чак… - Что? – переспросила Алия. – Ты сказал «чак-чак»? Проголодался, а я тебя гоняю. Пойдём скорее кушать. Но Оладьев не говорил «чак-чак». Это просто чакали его зубы. - Алия, ты нарочно? – спросил Юра, чакая зубами. - Нарочно – что? – не поняла женщина. – Нарочно таких детей нарожала, что без валерьянки смотреть невозможно? – выдавил Юра. – И профессии как на подбор. Какая-то казанская ОПГ, а не семья. Одна морды бьёт, другой стреляет, третий рубит, четвёртый в печи сжигает… - Не смеши, Юра, - сказала Алия. – Они мои любимые славные детки. Тебе-то бояться нечего, ведь намерения у тебя самые серьёзные, правда? Давай скорее пробовать мой чак-чак… а потом меня. Оладьев подумал, что насчёт намерений надо всё хорошенько взвесить. А то свяжешься с этакой семейкой… они тебя самого на чак-чак пустят, костей не соберёшь. У самого Оладьева был один только сын Петя. Пётр Юрьевич окончил семинарию и служил священником. Всё, чем он смог бы помочь незадачливому папе – это отпеть его вне очереди… Автор: Дмитрий Спиридонов

На одном из симпoзиумов встpетились четыpе лингвиста: aнгличанин, немец, итальянeц и русский. Речь зашла о языках. Начaли спopить, а чей язык краcивее, лучше, бoгаче, и какому языку пpинадлежит будущee? Англичaнин сказaл: «Англия – стpана вeликих завoевателей, моpеплавателей и путешеcтвенников, котоpые paзнесли славу её языка по всем уголкам вcего мира. Английcкий язык – язык Шекcпира, Диккенса, Байpона – несомненно, лучший язык в миpе». «Ничeго подобнoго», — зaявил немeц, — «Нaш язык – язык нaуки и физики, медицины и тeхники. Язык Канта и Гeгеля, язык, на котором написано лучшеe пpоизведение миpовой пoэзии – «Фауст» Гёте». «Вы оба непpавы», - вcтупил в cпор итальянeц, — «Пoдумайте, веcь мир, всё человечество любит музыку, пеcни, pомансы, опеpы! На каком языке звучaт лучшие любовные ромaнсы и гeниальные опеpы? На языке coлнечной Итaлии»! Руcский долгo молчaл, скромно слушaл и, наконец, промoлвил: «Кoнечно, я мoг такжe, как каждый из вас, скaзать, что русский язык – язык Пушкина, Толстогo, Тургенева, Чехoва – превосходит все языки мира. Но я не пoйду по вашему пути. Cкажите, мoгли бы вы на свoих языках состaвить нeбольшой расcказ с зaвязкой, с последовательным развитием сюжeта, чтобы при этoм все слова рассказа нaчинались с одной и тoй же буквы?» Это очeнь озадaчило собесeдникoв и все тpое заявили: «Нет, на нaших языках это невозможно». Тогда русcкий отвечает: «А вот на нашем языке это вполне возможнo, и я ceйчас этo вам докажу. Назовите любую букву». Немeц ответил: «Всё рaвно. Буква «П», напpимер». «Прекраcно, вот вaм расскaз на эту букву», — отвeтил русcкий. Пётр Петpович Петуxов, поpучик пятьдесят пятoго Подольского пехотного полка, пoлучил по почте письмо, полноe приятных пожеланий. «Приeзжайте, — писала прелестная Пoлина Павловна Перепёлкина, — поговоpим, помечтаем, потанцуем, погуляем, посетим полузaбытый, полузароcший пруд, поpыбачим. Приезжaйте, Пётр Петpович, поскорее погоcтить». Пeтухову предлoжение понpавилось. Прикинул: приеду. Прихватил пoлустёртый полeвой плaщ, подумал: пригодитcя. Поезд прибыл поcле полудня. Принял Пeтра Петровича почтеннейший папа Полины Павловны, Павел Пaнтелеймонович. «Пожалуйста, Пётр Петрович, присаживайтесь пoудобнее», — проговорил папаша. Подошёл плешивенький плeмянник, представилcя: «Порфирий Платонович Поликарпов. Пpocим, прoсим». Появилась прелeстная Полина. Пoлные плечи пpикрывал прозрачный перcидский платок. Поговоpили, пошутили, пригласили пообедать. Подали пельмени, плов, пикули, пeчёнку, паштет, пирожки, пирожное, пол-литра померанцевой. Плотнo пообедали. Пётр Петрович почувствовал приятное преcыщение. После пpиёма пищи, после плотного пepeкуса Полина Пaвловна пригласилa Петра Петровича прогулятьcя по парку. Перед паpком простиpался полузабытый полузaросший пруд. Пpoкатились под паруcами. Пocле плавания по пpуду пошли погулять по пaрку. «Присядем», — предлoжила Полина Пaвловна. Пpисели. Полина Павловна пpидвинулась поближе. Поcидели, помолчали. Прозвучал первый поцeлуй. Пётр Петрович притoмился, предложил полежать, подстелил пoлустёртый полевой плaщ, подумал: пригодился. Полежали, повaлялись, повлюблялись. «Пётр Пeтрович – проказник, прохвост», — пpивычно проговорила Полина Павлoвна. «Пoженим, пожeним!», — пpошептал плешивенький плeмянник. «Пожeним, поженим», — пробacил подошедший папaша. Пётр Петрович побледнел, пoшатнулся, потом побежaл пpочь. Побежав, подумал: «Полина Павловна – прекpacная партия, пoлноте париться». Перед Петpoм Петровичем промелькнулa перспектива получить прекрacное поместье. Поспешил поcлать предложение. Полина Павлoвна приняла предложениe, пoзже пожeнились. Приятели приxодили поздравлять, принocили подаpки. Передавая пакет, пригoваривали: «Прекраcная паpа». (с)

Вы заметили, что жёнам до зуда мешает всё спокойно лежащее... Носки, трусы, рубашки, муж... Казалось бы, ну, лежит себе и лежит. Но нет, жене непременно надо, чтобы оно здесь не валялось. «Чего ты тут всё раскидал?! Чего разлёгся?!». К коту, заметьте, у неё вопросов нет. Тот раскидал, развалил себя всячески, и она им лишь умиляется. Даже если он наблюёт на ковёр! А с наблевавшем на ковёр мужем представляете, что она сделает? Никакого снисхождения. Никаких поблажек. Никакой жалости! А почему?.. Потому что кот вылизывается? Так и муж бы вылизывался - просто не дотягивается! Так что, за такой обидный недостаток его теперь мокрой тряпкой стегать? Ну, обронил он носок... трусы, рубашку, брюки, куртку... Так он же неумышленно. А кот специально роняет всё, что плохо лежит, стоит, висит, болтается. И ему ни-че-го! Он может в клочья исполосовать гардины, обои, мебель, а мужу стоит случайно чулочек ноготком потянуть, и его казнят. Четвертуют за одну лишь стрелочку! Это потому, что кот - шерстью, а муж котлетой отрыгивает? Так и муж бы шерстью отрыгивал, но, говорю ж вам: не дотягивается! И за эту вот негибкость его теперь поганым веником по мордам? Ну, не опустил он стульчак. Или опустил, но не поднял, в результате чего остались три капельки. Так что?! Кот, вон, если чего не по нём, целенаправленно в кровать, в обувь, в рот спящего метит – нарочито, демонстративно, показательно. И при этом к нему лишь один вопрос: «Чем мы тебя обидели, солнышко?» А мужа в те три капли непременно мордой ткнут. Без вопросов, без суда, без следствия. И только потому, что муж стряхивался. Так он бы вылизывался, но говорю ж: не дотягивается! Кот, кстати сказать, стряхивается где угодно, а несчастному мужу даже в туалете нельзя. Может, потому что он не такой ласковый?.. Так и котик же - не ласкает, а лишь ластится. Бесцеремонно запрыгивает, садится на лицо... А она ему: «у ты мой миленький… у ты мой сладенький…» А попробуйте вы сесть ей на лицо! Или хотя бы просто на неё запрыгнуть! Представляете, что она с вами сделает?! А-а, у вас нет нашатыря, чтоб такое себе представить?! Ну, конечно, вы же не запасливый. Это ж котику позволительно таскать под диван – падаль, мясо, мух, конфетные фантики, и она будет вздыхать: «Ах, ты мой добытчик! Мышку мне приволок». А муж ей - зарплату, еду - холодильниками, и всё равно: «Паразит!». Ну, пожевал он те «хрустики» - пряные, масляные. Ну, рассыпались они немножко по пузу и в кровать. Ну, не долизал он их, потому что не-до-тя-ги-ва-ет-ся! Так за это ему дышлом пылесоса в харю совать?! Кот даже если раздерёт ей всё, обмочит, изгадит, сметаной мордой - в перину, унитазной - лицо лизать, она ему всё равно скажет: «Ду-у-ушечка». А мужу стоит пальчики о скатерть обтереть, и он сразу: «Свинья!». Потому что - «Это не вывести!». Его из себя вывести, до инфаркта довести, а пятно - не вывести! Потому, что у котика лапки, а у мужа – лапища? Потому, что котик лакает из мисочки? Так и муж бы - лакал из мисочки, но они ж, гады, пиво и водку в бутылки льют! Да и язык у него в три раза короче! Как с таким коротким языком, можно говорить о равноправии, если им – не лакать, не дотянуться, не вылизать? Бесправие сплошное. Одно языковое бесправие! И коты наглейшим образом тем пользуются. Эдуард Резник

Одним прекрасным воскресным вечером решила я себя побаловать горячей ванной. Вроде бы ничего необычного, но в условиях отдельно взятой семьи и ванна роскошь. Обычно я обхожусь быстрым душиком. Голова, стратегически важные места и пятки. Раз-два, зашла-вышла и побежала. Но сегодня мне захотелось роскоши, как в Инстаграме: ванна, пена, свечи и бокальчик игристого. Всё для души. Снять стресс и напряжение. Меланхолично всплакнуть под хиты Бритни, погрустить о несбывшемся, подумать о высоком, откусить кусочек от депрессии Я, хоть и отношу себя к людям с тонкой душевной организацией, на все эти осенние депрессии совершенно не имею времени. Последний раз, когда я решила подепрессировать, закончился косметическим ремонтом кухни. Как так вышло? А вот как: первым обратил внимание на неподвижно, и главное молча лежащую меня ребёнок. Ребёнок позвал папу. Дальше я стала свидетелем экстренного совещания тревожным шёпотом: что случилось? Почему мама не прыгает и не скачет? Не орёт по поводу невыученных уроков, разбросанных носков и вообще! Собрание приняло решение, что мама устала, что она нуждается в поддержке и ободрении. А что первое в поддержке и ободрении? Правильно торт! К тому времени мне уже надоело лежать лицом в подушку. Шея затекла, руку отлежала и вообще скучно стало. Но я упорно продолжала симулировать прокрастинацию. Тем временем на кухне назревала катастрофа: гремела посуда, что-то билось, миксер жужжал, плита грелась, ножи точились. Мне было жутко любопытно, но я же в депрессии! Короче, когда на кухне с оглушительным хлопком что-то взорвалось, вся моя депрессия закончилась. Все остались живы-здоровы, но взорвавшаяся банка сгущенки пробила потолок, заляпала стены и очень понравилась животным. Торт снаружи пригорел, а внутри был сырой, но не есть было нельзя приготовлено с любовью! Поэтому, оценив степень разрушений, количество грязной посуды и цену ремонта, - больше я в депрессии не впадаю. И не уговаривайте! Итак, я дождалась, когда вся семья наестся, напьётся, будет выкупана, отстирана, отутюжена, переодета в пижамы и готова ко сну то есть в ближайший час не будет остро во мне нуждаться. Притащила в ванную комнату электрический обогреватель. На свой страх и риск, конечно, но я из тех женщин, что родились в недрах преисподней в ванной должно быть жарко, а вода кипяток с пузырьками. Терпеливо дождалась, когда бойлер нагреет мои сто литров воды. Зажгла свечи, щедрой рукой налила в воду четыре вида пены и погрузилась. О радость! О счастье! О нега! Потом я вспомнила, что забыла игристое. Ладно, и без него хорошо. Хорошо было недолго. Ванна у меня маленькая. А я большая. Или коленки торчат, или плечи. Непорядок. Кое-как утолкавшись в ванну целиком, приняв позу эмбриона дикобраза я продолжала отчаянно получать удовольствие. Первыми сдались уши. Весело побулькивая, каждое всосало не меньше литра воды. А значит в ближайшую неделю мне гарантирована перманентная глухота, аудио эффекты как в трубе и развитие навыков чтения по губам. Плюнув на уши, я погрузилась в воду с головой, оставив только кончик носа торчать из пены. Красота! Лежу балдею. Понимаю, что в этой сказочной атмосфере диссонансом звучит мелодия Джингл Белз. А потом до меня доходит, что эту мелодию выстукивает моё сердце! Погорячилась я с кипяточком! Аккуратно встаю. Из зеркала на меня смотрит Графиня Вишня. Или Вождь Краснорожих. Или вареная русалка аль денте Немного остынув, сдаюсь. Просто полежать и получить удовольствие не получается. Начинаю обычные банные процедуры. Намылить-смыть-повторить. Четыре вида пены скисают и исчезают. А я ужасаюсь от цвета воды это я что ли такая грязная? В этот момент в ванную заглядывает обеспокоенный долго тишиной папа. Увидев полумрак, свечи и русалку аль денте в ошмётках мыльной пены, радостно вскрикивает Я с тобой! На мои робкие попытки отказаться - не реагирует. И скоро в ванной образуется суп: русалка, пена и папины пятки. Больше не помещается. Ванна начинает угрожающе поскрипывать и понемногу проседать. В ванную просачивается кот. Запрыгивает на стиралку, укладывается на свежевыглаженное белоснежное бельё и начинается мыться и плеваться. Потом замирает и не моргая наблюдает за двумя каракатицами в одной маленькой ванной. Папа смущается, начинает взывать к котовьей совести. На его возмущенные просьбы отвернуться и не подглядывать прибегает заинтересованная собака. Оценив глубину катастрофы, собака начинает всех спасать, громко лаять и тащить из воды. Воды в ванной чуть больше майонезной банки Апофигеем вечер становится появление ребёнка. Обалдев от количества посетителей, он не придумывает ничего умнее анекдотичного вопроса А чё это вы тут делаете?. Кот молчаливо солидарен, ему тоже интересно. Собака нервничает. Папа смущается. А мама Ни всплакнуть, ни погрустить, ни помыться! С тех пор я поклонница душа. Ванну выкинули, вместо неё поставили душевую кабину. Так надежнее все папы, дети и животные точно не поместятся. А погрустить? Некогда мне грустить! Пойду лучше торт печь...))) Алёна Василенко.

Сказка для взрослых Сатана приподнял бровь. — Что, прости? Гриша нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Я говорю: хочу продать душу. — Ах, душу, — кивнул Сатана. — Не вопрос. Какую валюту предпочитаешь? — Я не денег хочу, — пояснил Гриша. — Хочу ночь с ней. Он достал из кармана снимок и показал Сатане. — Ночь с фотографией? — Да нет же! С ней вот! Вот, которая на фото! Сатана даже не взглянул на девушку. — Формально это называется «бартер», — сказал он. — Продают за деньги, или там ценные бумаги, золото… Всякое такое, понял? Марками почтовыми даже могу отслюнявить, в денежном эквиваленте. А когда меняешь вещь на вещь — это уже бартер. — Ладно, ладно, — закивал Гриша. Он не был настроен спорить по вопросам терминологии, его интересовал результат. — Пусть будет бартер. Сатана неодобрительно посмотрел на него. — То он продает, то теперь бартер… Сами не знают, чего хотят. Он стоял в центре очерченной на полу мелом пентаграммы. Внутри пентаграммы было тесно, и Сатану это нервировало. — Хоть бы стул предложил, — проворчал он. — Тебя не учили что ли, что старшим надо предложить сесть? — Извините, — смутился Гриша. — В следующий раз обязательно… Так что насчет моей просьбы? Он опять махнул фотографией. — Это кто у тебя там?.. Танька Мармозетка, что ли?.. — Анджелина, — покраснел Гриша. — А-а-а, — протянул Сатана. — Джоли? Не признал. А вообще, если губы поярче накрасить, будет вылитая Танька с Нахимовского проспекта. Может, Танька сойдет? — Какая еще Танька? — возмутился Гриша, краснея еще сильнее. Очки сползли у него на кончик носа, и он поправил их пальцем. — Не знаю я никакой Таньки. Мне нужна только она. Только Анджелина. Я ее люблю. — Ну, это ежу понятно, — буркнул Сатана. — Кто ж Таньку-то полюбит, с таким-то характером… Так, ладно, понял. Стало быть, ночь с Анджелиной в обмен на душу? — Да! — подтвердил Гриша. — Все верно. — Сейчас посмотрим, — Сатана извлек из кармана записную книжку, порылся в ней. — Вот, нашел. Восьмого числа она летит ночным рейсом из Сан-Франциско в Сидней. Тринадцать часов в пути. Могу устроить тебя на соседнее сиденье. — Что? — удивился Гриша. — Нет! Я имел в виду… Ну, это… Всю ночь… Мы с ней вдвоем. — А-а-а! — Сатана хлопнул себя ладонью по лбу. — Ночь любви, в смысле? Гриша сумел добавить еще немного свекольного оттенка на лицо. — Так бы сразу и говорил, — сказал Сатана. — А то вечно вы говорите намеками, а я сиди, разгадывай… Так, ладно, к делу. Во-первых, у меня плохие новости: она такими вещами не занимается. Гриша поморгал глазами, потом еще раз поправил очки. — Я думал, вы можете помочь как-то, — неуверенно сказал он. Сатана почесал подбородок. — Могу сгонять к ней, показать твою фотку, — предложил он. — Вдруг да и согласится. Но шансы, сам понимаешь… — Понимаю, — уныло согласился Гриша. — Во-вторых, — продолжал Сатана, — можно, конечно, внушить ей страсть. Технически это несложно. Гриша приободрился. — Но твоей души на это явно не хватит. Гриша наморщил лоб. — В каком смысле? — В прямом! Не стоит она того, — пояснил Сатана. — У всего на свете есть своя ценность. Думаешь, мало идиотов хотели бы продать свою душу за ночь с Анджелиной?.. Пффф! Тут, знаешь ли, нужно что-то подороже. — Но это же целая душа! Я же целую душу прода… Меняю! — Ну и что в ней такого, в твоей душе? — парировал Сатана. Он помусолил пальцы, перелистнул в своей записной книжке несколько страниц. — Вот, у меня тут все записано. Григорий, двадцать один год. Совести на копейку, доброта — четыре балла из десяти, представления о любви сводятся к сексу с кинозвездой… А где широта души? Где величие?.. Где они, родной? Гриша не отвечал. Он безуспешно пытался открутить пуговицу от рубашки. — Некондиционный товар, — поморщился Сатана. — Извини уж за прямоту… Ну, ну!.. Не расстраивайся так. Ну, не вышло с Анджелиной, что теперь?.. Хочешь, могу попробовать Таньку уговорить. — Что?.. Какую еще Таньку? — Да Мармозетку же! — объяснил Сатана. — С Нахимовского проспекта. Почти то же самое, в темноте и не отличишь. Не на всю ночь, конечно. Так, минут на двадцать. Устроит? — Не, — сказал Гриша. — Не устроит. — Ладно, — сдался Сатана. — Тогда могу пиццу тебе привезти. С грибами и ветчиной. — Пиццу? — Да, отличную пиццу. Честная сделка. — В обмен на душу? Сатана кивнул. — Еще стакан капучино добавлю, — сказал он. — От себя лично. Подарок. — Не, — разочарованно протянул Гриша. — Пицца — это мало. Сатана фыркнул. — Ну, поищи, кто больше предложит, — сказал он. — У нас рынок, родной. Он плюнул себе под ноги. — Эх, мелкие душонки. Каждому Анджелину подавай!.. Пентаграмму заволокло дымом, в воздухе запахло серой и гарью. Сатана удалился." (с) с просторов инета

C Eлизавeтой Aндрeевной, воcьмидесятилетней старушкой, живущей в однокомнaтной квартирке с окнами во двор, происходило что-то неладное. Второй день она и молитвы неустанно читала, и грехи просила отпустить, но, видимо, бес был сильнее ее. А желание, которое он ей настойчиво внушал, было обычным для ребенка, но странным и трудноосуществимым для нее, старушки худенькой и изрядно ослабевшей к этим годам. Елизавета Андреевна бродила по квартире и бормотала: «Срамoтища-то какая… бес старую попутал… ужо не грешила вроде… пост соблюла… вот окаянный…». Но нестерпимым было желание у Елизаветы Андреевны. Видит бог, что она сопротивлялась изо всех сил. И шторки-то на окнах задернула, и не стало видно елки и горок, но свет от электрических гирлянд все равно проникал во все щелки и разноцветными бликами играл на стенах. Форточки закрыла наглухо — поутих звонкий гомон и стук фанерок об лед. А желание не ослабевало. На несколько часов уходила к соседке чайку попить, но поделиться своим желанием не осмелилась. Язык-то просился брякнуть, да всякий раз Елизавета Андреевна вовремя успевала его прикусить. Ох, как измаялась наша бабулечка за эти два дня. Не отпускал ее соблазн, и все тут! А хотелось-то ей всего-навсего сесть на фанерку и скатиться с самой высокой горки и ощутить, как захватывает дух от скорости. И еще ей казалось, что на горке ждет ее она сама, десятилетняя девчушка, какой каталась с ребятишками с крутого высокого берега. Тогда всей оравой, усевшись на сани, они неслись по льду реки аж до другого берега. Вот из-за этого-то желания так и измаялась душой и телом Елизавета Андреевна. А устав, начала думать, как же ей осуществить желаемое, чтобы посмешищем не быть. Конечно, были бы внуки, пошла бы с ними, для убережения. Но их нет, а чужого ребенка прихватить нельзя. На стене тикали часы. Стрелки, одна другую догоняя, словно подталкивали на соблазн. Гомон на улице пошел на убыль и вскоре утих совсем. Старушка посмотрела в окно. Горки опустели. Тихо. Свет в окнах домов стал гаснуть. И Елизавета Андреевна решилась. Собиралась она основательно, как в долгий путь. Долго молилась, словно в последний раз. «Всяко может быть… — спокойно рассудила Елизавета Андреевна. — Не зря же мне чудится, что ждет меня кто-то на горке… ой, не зря…». Помолилась, прошла по квартире, словно прощаясь на всякий случай. Отдохнула. Оделась. Опять отдохнула. Взяла большой фанерный лист, на котором тесто раскатывала. Бесшумно скользнула по лестнице и вышла на улицу. От волнения шумело в голове и бросало в жар. Медленно поднялась на горку. От ледяной крутой ленты закружилась голова. Но отступать было некуда. Долго устраивалась на фанере. Испросив божьего благословения, оттолкнулась. В себя Елизавета Андреевна пришла уже будучи в сугробе. «Жива!» – обрадовалась старушка. Кряхтя, ползком, кое-как выбралась на твердый снег, долго и с трудом выпрямлялась. Медленно побрела к дому. Все тело болело и ныло, но душа была радостна. Взявшись за дверную ручку, охнула: «Бог-то любит троицу!» И сокрушенно качая головой, вновь засеменила к горке…))) Автор: Людмилa Heлюбинa

Mapуся. B 1944 году Maруся Лыкoва получила письмо из госпиталя. Писал ей муж Тимофей Лыков. Правда, не сам писал, а под диктовку санитарка. «Здравствуй, моя ненаглядная жена Маруся. Пишу тебе это письмо из госпиталя. Так получилось, что приходится писать мне не самому. Помогает мне наша санитарка Валентина Ивановна Сарычева. Сразу хочу доложить тебе, моя Марусенька, что я ослеп в результате контузии и домой не вернусь, так как не хочу быть обузой в твоей жизни. Ты еще молодая и может еще даже красивая, ну, а я решил бросить тебя. Главврач предложил мне место в Доме инвалидов, здесь недалеко. Там я и закончу свою жизнь. Матушке моей, Агафье Петровне, об этом скажи сама и еще передай, что я ее всегда любил и уважал. И тебя тоже люблю, моя Маруся. Адрес проживания писать не буду, так как знаю твой характер. Будь счастлива. Твой муж Тимофей. Бывший уже.» А внизу страницы было дописано следующее: Уважаемая Маруся, письмо полностью написано под диктовку вашего мужа, но я все-таки напишу вам адрес госпиталя, где сейчас находится ваш муж. А вы сами решайте дальше, что делать. С уважением Валентина Ивановна Сарычева, санитарка. Маруся прочитав письмо, закрыла лицо руками и молча посидела так несколько минут. -Маруся, что там в письме-то? -спросила ее свекровь, Агафья Петровна, спуская с печки свои худые ноги. — Как там наш Тимофеюшка? Что пишет? Маруся посмотрела на свекровь и громко выдохнула: -Пишет, мамочка, что бросил он меня. Ослеп и не хочет возвращаться домой, жук навозный. — Она со злостью скомкала письмо. -Ну, я ему устрою, скоро. Спасибо санитарке Валентине Ивановне, дай ей Бог здоровья. Через неделю Маруся привезла домой своего слепого мужа Тимофея. Женщина она была рослая, крупная. Зашла стремительно в палату и после недолгого разговора с мужем, сгребла его в охапку, вынесла во двор и посадила в телегу. -Скажите, доктору, я приеду потом и все бумаги оформим! -крикнула Маруся растерянным санитаркам около дверей. -Трогай! После приезда домой, Тимофей захандрил. Сидел часами неподвижно, как каменный, ни с кем не разговаривал. Маруся понимала, как ему тяжело жить в этой постоянной, страшной темноте. Иногда она зажмуривала глаза и ей даже от этого становилось жутко. Она даже задыхалась от этого состояния. А каково было ее Тимофеюшке, который до войны без дела никак не мог усидеть? Вот, проклятая война сломала мужика... Маруся вдруг неожиданно вспомнила, как он приехал к ней свататься в 1935 году вместе с матерью. Невысокий, голубоглазый паренек стоял у порога, робко поглядывая на рослую статную красавицу. Разговор начала Агафья Петровна, обратившись к матери Маруси. -Ну вот, Маланья Демидовна, жениха к вам привела, сына моего Тимофея Кондратьевича. Любит он, Малаша, твою дочь и в жены ее взять хочет. -Агафья Петровна быстро толкнула вперед сына. -Да я-то что? -вздохнула Маланья. — Маруся у нас самостоятельная, все сама решает. Только... больно мелкий жених-то. Маруся моя, видите какая?-Маланья Петровна гордо окинула взглядом свою высокую дочь. -Да видим, видим, — закивала Агафья. -Красавица, ничем бог не обделил, ни умом, ни красотой. Только Тима мой тоже умелец, дом у нас как терем расписной, золотые руки у парня, серьезный ...и Марусю вашу любит уже давно. -Он-то любит, -снова вздохнула мать. -А ты, Маруся, как? Тимофей тебе по нраву? -По нраву, мама, -зарделась Маруся. ...Маруся вдруг вздрогнула от тихого прикосновения Агафьи Петровны. -Что, мама? -Тошно тебе, девка? — вздохнула свекровь. -А каково ему-то? -Она кивнула на сына, сидевшего у окна. -Он же столяр-краснодеревщик, как ему без дела жить? Утухнет ведь совсем, — она тихо захлюпала носом. -Не утухнет, -Маруся решительно поднялась и вышла из дома. Она решила поговорить с директором школы. Тимофея устроили в школу трудовиком, стал учить ребятишек столярному делу. Он сразу оживел, стал суетиться как раньше. А когда снова становился смурным, Маруся подсовывала ему, как бы невзначай, его инструменты и деревянные чурочки. Удивительно, но слепота не мешала Тимофею строгать и создавать чудесные изделия, как будто руки теперь работали еще и за глаза. ...Прошло два года. Жизнь у Лыковых налаживалась. Только вот стала замечать Маруся, что как-то слишком уж часто ходит мимо их дома Анюта Грачева, разбитная симпатичная вдовушка. И ведь проходит именно тогда, когда Тимофей во дворе находится: мастерит что-то или на крыльце сидит, чурочку какую строгает. Вот и сейчас Маруся стояла у окна и задумчиво смотрела на Анюту, снова стоявшую рядом с Тимофеем. Ее звонкий, игривый смех был для Маруси как нож по сердцу. По характеру она всегда была ревнивой, но Тимофей как-то никогда повода для ревности не давал, для него никого кроме Маруси на всем свете краше не было, а тут, смотрите-ка, разошелся, сидит, смеется с этой Анютой. Агафья Петровна подошла к окну. -Неспокойно тебе, лапушка? Я ведь тоже примечаю давно эту стерву. И ходит, и ходит мимом нас, -буркнула Агафья. -Смотри, Маруся. Слепой, слепой, а уведет еще мужика-то эта ... Ты поговори с ней, милая...как ты умеешь. -Конечно, поговорю, -кивнула Маруся. -И с Тимофеюшкой нашим тоже поговорю. За ужином все трое сидели молча за столом. -А чего такие смурные все? — первым начал разговор Тимофей. — Мать, ты что молчишь-то? Не заболела? Агафья быстро посмотрела на мрачную невестку. -Наелась я что-то, -она мышкой выскользнула из-за стола. -Пойду посмотрю, что там Зорянка мычит как-то громко. -Маруся, ну а ты что? -муж нащупал руку Маруси и положил на нее свою ладонь. -Чего случилось у моей красавицы? Маруся молча убрала руку. -Красавицы, говоришь?-она уже закипала. — Одна ли я у тебя красавица-то? Или еще кто в уши тебе тут около крыльца поет? -Ты про Анну, что ли? -засмеялся супруг. -Да ладно тебе, ну скучно ей, вот и заходит иногда, прибаутки мои послушать. Веселят они ее, ты же знаешь какой я веселый... -Правда, что ли? -Маруся уже кипела, как разогретый самовар. -Веселый, говоришь? Вот с этого дня будешь дома сидеть и строгать, только меня веселить! -Ну, ты даешь, -Тимофей покачал головой. — Я что тебе птица в клетке, какая? Не могу с другой женщиной посмеяться что ли? Да я свободный человек! -Чего ты сказал? -Маруся поднялась из-за стола и со всего размаху вдруг засадила ложкой по лбу мужа. -Вот тебе, весельчак, получай! Жук навозный! Ишь ты... Но Маруся не рассчитала своих сил. Худощавый муж от удара покачнулся на стуле и...рухнул плашмя на пол. -Тима! -Маруся кинулась к мужу. -Тимушка! Господи! Тимофей лежал без сознания. В комнату вошла Агафья Петровна. Маруся подбежала к ней с плачем. -Мама, я мужа убила! -Да ладно тебе, убила, -свекровь подошла к Тимофею и низко наклонилась. -Тимушка, сыночек, ты как? Тимофей тихо пошевелился и застонал. -Живой, — выдохнула мать- Маруся, иди сюда, он живой еще! Маруся тоже наклонилась над мужем. -Маруся, я тебя ...вижу, — бормотал тот. -Я вижу тебя...и маму тоже...вижу... Маруся со страхом оглянулась на свекровь. -Отходит, -пожевав губами, -заключила Агафья. -Вот смерть где нашла сыночка моего. ...Через несколько дней Маруся с Тимофеем приехали домой из города. На Тимофее красовались большие очки в черной оправе. Врач-офтальмолог, осмотрев Тимофея, пояснил, что в результате контузии наступившая слепота имела временный характер. Такое случается иногда. -Это все Маруся моя, целительница, -гордо показал Тимофей на жену. -Ей спасибо! -Что же вы сделали с ним? -повернулся к ней врач. -Да ...нет ничего особенного, — зарделась Маруся. -Это муж просто шутит. А скажите, доктор, слепота не может вернуться снова? -Да нет, вряд ли. -Покачал доктор головой -Да, с такой целительницей, как у вас, Тимофей Кондратьевич, вам ничего не страшно, — рассмеялся врач. -Это точно! -Тимофей с любовью посмотрел на жену. -Ничего мне с ней не страшно. В 1947 году Маруся родила девочку. -Господи, малехонькая какая, -ахнула свекровь, увидев ребенка. -В нашу породу пошла девка! Тимофей, смотри, дочка какая у тебя, как кнопочка! Тимофей зачарованно смотрел на девочку... Автор: Пoвopоты Cyдьбы

Позвольте предположить! Огромное солнце медленно опускалось за горизонт, и вечерний свет завораживал Назарет своими пурпурными тонами. У ворот дома городского плотника в окружении сверстников стоял мальчик и взглядом не то провожал, не то пытался задержать красный диск уходящего светила, ещё дарящего людям дневное тепло. Окрик отца отвлёк ребёнка, и тот, попрощавшись с друзьями, заторопился домой. - Сынок, мне необходимо доделать этот сундук под посуду для богатого заказчика, иначе, у нас не будет денег на еду, да и рубашка твоя износилась, пора сшить новую, - объяснял плотник ребёнку, - а потому подержи свечу так, чтобы я мог видеть узор на доске. - Я всё сделаю, отец! Сегодня был очень тёплый и приятный вечер, и мы с ребятами никак не могли наговориться. - Держи свечу ровнее, сынок! - Держу, отец. - Так о чём вы говорили? - О боге, о любви, о правде и справедливости. - А ты у меня совсем взрослый, сынок! - Наш мальчик вырос хорошим помощником, - вмешалась в разговор жена плотника. - Утром он покормил голубей, отогнал на пастбище овец, принёс воды из родника, почистил рогожу, а после почитал мне вслух Священное Писание. - Я благодарен богу за такого замечательного сына, - согласился с ней глава семейства и попросил ребёнка придвинуть свечу ещё ближе к узору. - Так виднее? – спросил мальчик, стараясь угодить отцу. - Да, так хорошо. И чем же вы ещё занимались с друзьями? - Мы лепили из глины птиц. - И где же они? - Улетели! - Не обманывай меня, сынок! - Но это правда. Я сказал: "Летите", и они полетели. - Птица – тварь божья, и только по его милости может летать. - Но я не вру, отец... Плотник задумался и вспомнил, как недавно соседские дети рассказали, будто его мальчик оживил товарища, упавшего с крыши. Было чему удивиться! Ему же хотелось, чтобы сын вырос просто здоровым, трудолюбивым и добрым человеком. - Ой! - вдруг вскрикнул маленький помощник. - Что случилось? – испугался отец. - Свеча, свеча! Она тает и обжигает мне руки. - Жена, возьми у него свечу. Покажи, где больно, сынок. Мальчик поднёс свои ручонки к глазам отца. В самом центре ладошек виднелись капельки ещё незастывшего воска. Отец стал дуть на руки ребёнка, стряхнул его остатки и увидел на детских ладошках два алых кружочка от ожога. - Тебе больно, сынок? - Нет, не очень. Больно будет потом… - Когда потом? - Ещё не скоро! Не спрашивай меня об этом... Я пока не знаю. - Тебе что-то почудилось или ты плохо спал прошлой ночью? - Я всегда хорошо сплю, отец. А сейчас мне хочется есть. Мама, у нас сегодня будет ужин? Женщина, улыбнувшись, кивнула ребёнку, но услышанный разговор показался ей очень странным. Молча, она раздула огонь, поставила над ним посудину с водой для похлёбки из плодов, собранных в небольшом собственном саду. Рис для вечерней трапезы был сварен ею заранее. Поужинав и усердно помолившись, семейство стало готовиться ко сну. Мать мальчика налила в большую миску воды и омыла ноги сначала мужу, а после сыну. И тут заметила по одному красному пятнышку на каждой ступне ребёнка. - Детка, у тебя ожоги от свечи и на ногах тоже, - тихо, чтобы не волновать мужа, проговорила она. - Ничего страшного, мама. Я же сказал, что пока это не больно… Спокойной ночи! - Спокойной ночи и благослови тебя бог! – ответила мать и поцеловала маленькие ладошки сына. P.S. Рассказ - вымысел автора Светланы Рассказовой навеянный легендами и апокрифами прошлого. Иллюстрация картины Геррит ван Хонтхорста "Детство Христа". Читателей с Крещением Господнем !

Она ухаживала за тем, кто когда-то выгнал ее на мороз. Пахло хлоркой и ещё чем-то — кислым, застарелым, чем всегда пахнет там, где люди доживают, а не живут. Она стояла в коридоре, держа в руках швабру, и смотрела на табличку на двери. Фамилия. Его фамилия. Та самая, которую она носила когда-то. Которую у неё отобрали вместе со всем остальным. Рогов Пётр Андреевич. Палата 12. Тридцать один год. Тридцать один год она не слышала этого имени, не произносила его, вычеркнула из памяти, как вычёркивают мёртвых. Хотя он был жив. Жив и здоров — все эти годы. Жил в большой квартире, которую она когда-то помогала обставить. Нянчил внуков от младшего сына Виктора — Серёжиного брата, который всегда был отцовским любимчиком. Ездил на дачу, которую они строили вместе с Серёжей. А она выживала. Одна, с трёхлетним Мишкой на руках, без денег, без жилья, без профессии. Потому что Серёжа погиб, а свёкор сказал: «Ты нам больше не родня. Убирайся». Виктор стоял рядом и молчал. Мог заступиться — не заступился. Она помнила глаза свёкра в тот день. Холодные, как зимнее окно. Он не кричал, не ругался. Просто закрыл перед ней дверь. Щёлкнул замок. И всё. Ей было двадцать шесть. Сейчас — пятьдесят семь. Целая жизнь прошла. Мишка вырос, выучился, женился, живёт в другом городе. У неё — комната в коммуналке, пенсия, которой не хватает, и эта работа. Нянечка в доме престарелых. Мыть, кормить, менять постель. Терпеть. Она устроилась сюда месяц назад. Не знала, что он здесь. Не могла знать — Роговы давно переехали, следы потерялись. Просто увидела вакансию, пришла, взяли. А вчера медсестра попросила подменить на двенадцатой палате. — Там дед тяжёлый, — предупредила она. — С головой плохо. Буйный иногда. Но ты справишься, ты терпеливая. Она пошла. Открыла дверь. И увидела. Он лежал на койке — худой, жёлтый, с провалившимися щеками. Глаза смотрели в потолок, мутные, пустые. Рот приоткрыт. Из угла губ — слюна. Это был он. Пётр Андреевич. Тот самый. Она стояла и не могла пошевелиться. В груди поднималось что-то — не ненависть, нет. Ненависть давно перегорела. Что-то другое. Горькое и горячее, как слёзы, которые не могут пролиться. Он не узнал её. Посмотрел сквозь, как через стекло. Деменция съела память, лица, имена. Съела всё. — Водички, — прохрипел он. — Водички дай. Она налила. Поднесла к губам. Он пил жадно, захлёбываясь, как ребёнок. — Спасибо, — сказал он. — Хорошая ты. Хорошая. Она вышла из палаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене. * * * Можно было отказаться. Попросить перевести на другой этаж. Уйти вообще — найти другую работу. Никто бы не осудил. Никто бы даже не узнал. Она не ушла. Сама не понимала почему. Первые дни — просто делала работу. Молча. Механически. Мыла, кормила, меняла постель. Он не узнавал её. Иногда называл Машей — так звали его покойную жену, Серёжину мать. Иногда — Ирой. Это была жена Виктора. Её имени он не помнил. Вычеркнул задолго до болезни. Она не поправляла. Прошла неделя. Две. Месяц. Что-то менялось — она чувствовала, но не могла назвать. Руки делали привычное: обтирали, поправляли подушку, подносили ложку. А внутри шла какая-то работа. Тяжёлая, медленная, как корни, прорастающие сквозь камень. Однажды он заплакал ночью. Она дежурила, услышала, пришла. — Боюсь, — шептал он. — Боюсь, Маша. Холодно. Темно. Она села рядом. Взяла его руку — сухую, лёгкую, как птичья лапка. — Не бойся, — сказала. — Я здесь. — Ты кто? — Я... — она запнулась. — Я с тобой. Он затих. Держал её руку, как держат последнюю верёвку над пропастью. Потом уснул. Она сидела и смотрела на его лицо. Там, под морщинами, под болезнью, под годами — проступало что-то знакомое. Серёжины черты. Тот же нос, тот же разлёт бровей. Мишка похож на отца, а отец был похож на деда. Этот человек — часть её сына. Часть её мужа. Часть той жизни, которая была счастливой, пока не оборвалась. Ненавидеть его — значит ненавидеть эту часть. Она поняла это не умом — глубже. Там, где не спорят. * * * — Зачем вы с ним так возитесь? Молодая медсестра, новенькая. Смотрела с искренним недоумением. — Он же вообще никакой. Буйный был, всех бил. Родные сдали и не появляются. Зачем вам? Она не ответила сразу. Выжала тряпку, повесила сушиться. — Он мой свёкор. Медсестра открыла рот. — То есть... как? Вы невестка того сына, который... — Нет. Другого. Старшего. Который погиб. — И вы всё равно... — Всё равно. — Но почему? Она помолчала. Как объяснить? Как рассказать про ту дверь, которая захлопнулась тридцать один год назад? Про зиму, когда она ночевала с Мишкой на вокзале, потому что идти было некуда? Про его глаза — холодные, как зимнее окно? — Он не помнит, что выгнал меня, — сказала она наконец. — Но я помню, что простила. Кто-то должен помнить. Медсестра не поняла. Это было видно. Покачала головой, ушла. Она вернулась в палату. Он лежал тихо, смотрел в окно. За окном — серый ноябрь, голые ветки, низкое небо. — Серёжа не приходит, — сказал он вдруг. Ясно, чётко, как будто здоров. — Почему Серёжа не приходит? У неё перехватило горло. — Серёжа... — она села рядом, взяла его руку. — Серёжа умер, Пётр Андреевич. Давно. Он смотрел на неё. Глаза — ясные, живые, совсем не как обычно. — Знаю, — сказал он. — Знаю, что умер. Я его во сне вижу. Он говорит — прости её. Каждую ночь говорит. — Кого простить? — Её. Наташу. Я её выгнал тогда. С Мишкой. Плохо сделал. Серёжа сердится. Она не дышала. — А ты... — он вглядывался в её лицо, — ты похожа. На неё похожа. Или нет? — Похожа, — прошептала она. — Передай ей. Если встретишь. Передай — прости, дурака старого. Зла не держи. Витька не заступился тогда, я ему потом говорил — неправильно сделали. А он отмахивался. А я всё думал... Голос его слабел. — Передам, — сказала она. Он откинулся на подушку. Глаза снова затуманились, ушли куда-то внутрь. Она сидела, держа его руку, и слёзы текли по щекам — первые за тридцать один год. Всё это время она думала, что простила. Но оказывается, ждала. Ждала этих слов. И теперь, когда он произнёс их — не узнав её, не понимая, кому говорит — плотина рухнула. * * * Он умер в декабре, за неделю до Рождества. Тихо, под утро. Она сидела рядом, держала руку. Дежурила каждую ночь последнюю неделю — чувствовала, что скоро. В момент, когда он перестал дышать, за окном начался снег. Крупный, мягкий, как в детстве. Она закрыла ему глаза. Поправила одеяло. — Прощай, Пётр Андреевич. Потом достала телефон и позвонила сыну. — Миш, — сказала она. — Дед твой умер. Приезжай, если сможешь. Молчание. — Мам... какой дед? — Твой дед. Отец папы. — Я думал, он давно... — Нет. Я была с ним. Последние месяцы была. Ухаживала. Снова молчание. Долгое. — Мам... — голос сына дрогнул. — Он же тебя... — Знаю. — Тогда зачем? Она смотрела в окно. Снег падал и падал — белый, чистый, заметающий следы. — Потому что он — папин отец. Твой дед. Потому что я любила твоего папу. И потому что нельзя нести обиду в вечность, Миша. Ни ему, ни мне. Сын молчал. — Я похоронила её, — сказала она. — Обиду. Рядом с ним буду хоронить. Пусть лежат вместе. А мы — будем жить. * * * На похороны пришли трое. Она, Мишка, который всё-таки прилетел, и священник. Виктор не появился. Позвонил, сослался на дела. Его жена Ира — та самая, которую свёкор путал с покойной Машей — прислала деньги на венок. Их дети, взрослые уже, даже не позвонили. Родная кровь — и никого. А она — чужая, выгнанная, забытая — стояла у гроба. Когда священник читал «Со святыми упокой», Мишка вдруг взял её за руку. Крепко, как в детстве. Как тогда, на вокзале, когда им некуда было идти. — Мам, — прошептал он. — Я тебя люблю. Она кивнула. Слёзы замёрзли на щеках. А потом — странное. Может, показалось, может, свет так упал. Но ей почудилось, что рядом с сыном стоит ещё кто-то. Высокий, молодой, с Серёжиной улыбкой. Смотрит на них — и улыбается. И губы его шевелятся: «Спасибо». Она моргнула — и никого. Только снег, крест, и священник, заканчивающий молитву. Но она знала: ей не показалось. Серёжа был здесь. Он видел. Он простил их обоих — отца и её. И теперь — отпустил. © Сергий Вестник