ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

— Я красивая? — кокетливо спросила Ева. «Разве у меня есть выбор?» — мрачно подумал Адам. КРАСОТА В ПЕРВЫЙ РАЗ В детстве, когда деревья, коты и собаки были большими, я росла доброй девочкой. Слушалась маму и много читала. Мамы других девочек меня тоже любили. Потому что я не носила бантиков, пышных платьиц и чистых ногтей. Ведь всегда приятно встретить ребенка, который слушается маму, но не так красив, как твой. Впрочем, это в природе человеческой. Сейчас не об этом. Впереди брезжил коммунизм, жизнь полная приключений; скоро, совсем скоро советские экспедиции полетят на Тау Кита знакомиться с дружелюбными тау-китянами. Тогда я и встретила Дмитрия. Мы с Дмитрием посещали старшую группу в детском саду, где уже полгода как терроризировали остальных детей играми в отважных команчей, майоров вихрей и майорских дочек-матерей. В один прекрасный день все рухнуло. В группу пришла Екатерина. Носительница белокурых волос и маленького аккуратного носа. И Дмитрий поплыл, как пирог по Амазонке. В тот же день в песочнице у меня случился катарсис. Катька, которая даже два плюс два сложить не могла, сказала Дмитрию: — Мальчик, помоги мне надеть сандалик. И тут сил на объяснения у меня не осталось. Я треснула лопаткой согруппника Бориса (фигура здесь абсолютно случайная) и вцепилась ему единственным передним зубом в ногу. Укусить Дмитрия язык не поворачивался, а Катька вызывала инстинктивное отторжение. Собаки лаяли, басом орал Борис, воспитатели вызывали папу. В двух словах — хаос и кипишь. Дмитрий забыл про Катьку и, открыв рот, смотрел на моё чумазое лицо со следами боевого пластмассового ведерка (Борис тоже был вооружён). А потом сказал: — Ты такаааая красивая! ПРО ГУСЕНИЦУ Однажды я выросла. Красота стала гораздо ближе. Позади была череда удачных и не очень экспериментов: зеленые волосы, черные ногти, красные волосы, белые ногти, плюс десять килограммов, минус десять килограммов, волосы кудрявые, нет волос — косыночка. Наконец отражение в зеркале стабилизировалось. Сформировались представления о красивых попах и вообще. Тогда я встретилась с настоящей красотой во второй раз. Я лежала по делу в роддоме. Вокруг были женщины разной степени тяжести. Влажная уборка, тапочки, носочки, одинаковые байковые халаты в унылых розах, похожих на чьи-то уши. Ожидание чуда. Мы лежали в четырехместной палате втроем. Обычные женщины, менее всего озабоченные своим внешним видом. А под утро привезли тяжелую. Она была красива безупречно. Маленький аккуратный животик, синие глаза, чуть тронутые блеском губы и никаких жалоб. — Спасибо, у меня всё есть. Рожали все примерно в один день. Троим из нас принесли иконописных младенцев, мальчиков. Такие глянцевые дети достаточно редко появляются сразу. Крепкие щеки, уверенный бочковой рёв. А потом привезли из реанимации эту, красивую, и за ней — её девочку. У девочки оказалась маленькая сморщенная мордочка ярко-оранжевого цвета: желтушка, билирубин выше нормы. Бывает. Красавица вздрогнула. Впрочем, взяла себя в руки. Она все время молчала, не тетешкалась, пока мы носились со своими отпрысками, тиская их как котят… А под утро я от чего-то проснулась. Было тихо-тихо. Красавица стояла на коленках перед кювезом с дочкой. Оранжевая мордочка сопела, завернутая в тугой кокон темно-зеленой больничной стерильной пеленки. Она застенчиво улыбнулась, погладила по щечке девочку и одними губами сказала: «Гусеничка ты моя». А я заплакала. Или рассмеялась. Не помню. ПРЕДТЕЧИ Мона Лиза смотрела на готовый портрет, мастер стоял чуть в стороне, чтобы ненароком не пропустить реакцию. — Ну же ну, что скажешь, правда красиво? — Над нами будут смеяться, Лео, — грустно сказала Мона. — Где я? Где жемчуга мои наследственные? Где мои длинные ноги, где брови, это, насурьмлённые? Где белокурые волосы, где овал в конце концов лица?! — Овца ты, — вздохнул художник. — Я нарисовал усредненную женщину, образец сдержанности и стиля. Образец мудрости, наконец! И вообще там главное — пейзаж… Так человечество познало истину, что художник имеет право на самовыражение. Особенно если пейзаж. А донья Мона, естественно, устроила мастеру кипишь. ЭПИЛОГ Для кого-то «красиво» — это каминный огонь сквозь хрустальный бокал, для кого-то — женщина на старой фотографии, для малыша — мама, для Саврасова — грачи, для математика — изоморфизм факторизации по ядру. А для кого-то — просто выйти морозным утром на крыльцо, поскользнуться носом в хрустящий снег и увидеть искрящуюся ледышку. И вместо привычного «йошкин кот» на выдохе прошептать: — Красотаааааа… © biobalast Смотрим фильм "АДАМ ЖЕНИТСЯ НА ЕВЕ" ... со всеми вытекающими последствиями. ) Алексей Бородкин Из гр. Кино Живопись Литература

Сегодня, 16 января, весь мир отмечает Всемирный день «The Beatles» Эта дата выбрана не случайно: именно в этот день в 1957 году в Ливерпуле открылся легендарный клуб Cavern («Пещера»), где «ливерпульская четверка» начинала свой путь к вершинам музыкального Олимпа. «The Beatles» — это не просто группа. Это целая вселенная, изменившая ход истории, моду и само восприятие музыки. Джон, Пол, Джордж и Ринго доказали, что поп-музыка может быть глубоким искусством, а искренность и эксперименты способны объединить миллионы сердец по всей планете. От первых драйвовых аккордов «She Loves You» до философской глубины «Strawberry Fields Forever» и бессмертной «Let It Be» — их песни остаются современными, свежими и бесконечно родными даже спустя десятилетия. В их музыке есть всё: солнце, драйв, легкая меланхолия и, конечно, вера в то, что «All you need is love». Сегодня отличный повод включить любимый альбом на виниле или в наушниках и снова прочувствовать ту самую «битломанию».

🎩 ЗАВТРАК ШЕРЛОКА ХОЛМСА 🎩 К завтраку Холмс предпочитает не яичницу с беконом и/или с грибами, а горячие яйца всмятку, причем качество и температура яиц для него очень важны. Ценимого им инспектора Скотленд-Ярда Хопкинса он призывает поскорее вернуться к завтраку, пока «ваше яйцо всмятку не остыло». При этом завтракает Шерлок Холмс достаточно поздно по английским понятиям, о чем доктор Ватсон упоминает неоднократно. Если для многих завтрак по традиции завершается часов в восемь утра, то у Шерлока Холмса он завершается, если ничего не мешает, от десяти до половины одиннадцатого, и, например, в «Собаке Баскервилей» особо отмечается, что Шерлок Холмс позавтракал раньше обычного, чтобы принять доктора Мортимера и сэра Генри Баскервиля ровно в десять утра. 🍳Яйцо всмятку: Прежде всего яйца опустить в воду. Варить всмятку (1–3 минуты) только те, которые остаются на дне. Всплывающие одним концом варить чуть подольше или отправить на яичницу. Яйцо к завтраку должно быть такой температуры, чтобы в нем растаял кусочек сливочного масла — для тех, кто любит добавить в яйцо немного масла и слегка перемешать. В целом же известен классический состав настоящего английского завтрака: кроме яиц всмятку (что предпочитал Холмс) или яичницы с беконом и, желательно, еще и с грибами, к нему подают жирные жареные колбаски, тушеную фасоль, слегка припущенные или обжаренные помидоры, очень часто ростбиф, в меру подрумяненные тосты с маслом (можно вспомнить, как в «Письмах Баламута» Клайв Льюис иронизирует над требованиями подать тосты подрумяненными точно-точно в самую меру, потому что это прямая дорога в ад), джем. 🥞 Гренки по-английски: хлеб белый масло сливочное — 50 г яйцо — 1 шт. пиво — 70 мл перец чили сушеный горчица соль — по вкусу огурцы соленые зелень сыр — 50 г 1. Срезаем корочку с белого хлеба. Нарезаем хлеб тонкими ломтиками. Обжариваем на сливочном масле с двух сторон. 2. Растапливаем на медленном огне сливочное масло. Добавляем, постоянно помешивая, пиво, сыр, красный перец, соль и горчицу. Взбиваем желток. Вливаем в полученную массу. Продолжаем помешивать. Прогреваем, не доводя до кипения. 3. Намазываем гренки. Ставим в разогретую духовку на несколько минут. 4. Выкладываем гренки. Добавляем тонкие ломтики соленого огурца. Украшаем зеленью. Миссис Хадсон могла готовить им рыбу-гриль (пикшу), яйца-пашот, тушеные почки, грибы или жаркое-кеджери из рыбы, риса, яиц и карри. На стол подавался кофейник или обычный и заварной чайник, кувшин с молоком, полоскательница и сахарница. Жареный хлеб подавался на специальных стойках, в которых гренки стояли вертикально в ряд. Горячее блюдо положено было сервировать на столе, а вот холодные — копченая рыба, ветчина или язык — ставились на буфет, откуда Ватсон или Холмс уже сами брали их к столу. 🍽 «Схватив со стола какой-то журнал, я принялся его перелистывать, чтобы убить время, пока мой сожитель молча жевал гренки. Заголовок одной из статей был отчеркнут карандашом, и, совершенно естественно, я стал пробегать ее глазами». — «Этюд в багровых тонах» 🍽 «— Миссис Хадсон на высоте положения, — сказал Холмс, снимая крышку с курицы, приправленной карри. — Она не слишком разнообразит стол, но для шотландки завтрак задуман недурно. Что у вас там, Ватсон? » — «Морской договор» (с)

Середина зимы. Сокровенная её сердцевинка. Что будет дальше? Всё больше света. По одной искристой минутке, по золотисто-медовой капельке – так и набежит долгожданный Светлый Час. А за ним – ещё парочка. Тьма, свернувшись в клубок, укатится прочь. Далеко – и едва ли не навсегда. В таких увязнет чащобах, что не выбраться ей раньше осени. А солнце будет целовать нас в розовые щёки и гладить тёплыми руками: совсем как любимая наша бабушка. Добрая. Умеющая простить любую шалость. Ксения Шустрова

Доброе утро! 😊 художник Анастасия Лобанова

— Боже, где вы столько времени бегали? — Космолет мы собирали с коллегами. — Отчего же рукава-то все черные? — Испытанья проводили, как ученые. — А чтоб джинсы распороть, где вы лазали? — Специальные мечи у нас, лазеры. — Так, а что у рюкзака стало с молнией? — Небольшим метеоритом заполнили. — Так, а с варежками что полосатыми? — Их и вовсе растащило на атомы. — А мне кажется, у вас нету совести. — Мама, совесть не нужна в невесомости. — Ну и что мне с вами делать, учеными? — Нас сосисками кормить с макаронами. Вера Полозкова . Зкспериментальная наука

Съел кусок пирога, выпил рябиновой и пошёл на Садовую к Изюмову… У Изюмова холодного пива выпил… в горло ударило… От Изюмова к Кошкину, потом к Карлу Карлычу… оттеда к дяде Петру Семёнычу… Племянница Настя шоколатом попоила… Потом к Ляпкину зашёл… Нет, вру, не к Ляпкину, а к Дарье Никодимовне… От неё уж к Ляпкину пошёл… Ну-с, и везде хорошо себя чувствовал… Потом у Иванова, Курдюкова и Шиллера был, у полковника Порошкова был, и там себя хорошо чувствовал… У купца Дунькина был… Пристал ко мне, чтоб я коньяк пил и сосиску с капустой ел… Выпил я рюмки три… пару сосисок съел — и тоже ничего… Только уж потом, когда от Рыжова выходил, почувствовал в голове… мерцание… Ослабел… Не знаю, отчего… Антон Чехов. Новогодние великомученики

Баталов и Ахматова. (Интервью с известным актером) - Мои родители - актеры МХАТа. ( мать Баталова - Нина Ольшевская, красавица, подруга Анны Ахматовой, жена писателя Ардова, бабушка актрисы Анны Ардовой). Когда мне было еще мало лет, моим родителям дали маленькую комнатушку, крыльцо которой выходило прямо во внутренний двор МХАТа. Сквозь огромные ворота в задней стене театра я мог видеть, как на сцене меняют декорации. В погожие дни актеры проводили здесь свое свободное время. Многие из них забегали к нам в комнату выпить в перерыве чашку чая или поболтать. В этом дворе я повстречался с женой Чехова. Однажды она подписала мой диплом, правда, при этом она назвала меня дураком. - Как это? - Был экзамен, она, старенькая уже, посмотрела наш дипломный спектакль. Все начали ее провожать... Я подошел к ней с почтением, стою перед ней. Она спрашивает: "Где твой диплом?" "У нашего декана". "Неси, я подпишу". "Ну, что вы, Ольга Леонардовна..." - начал я торопливо. "Неси, дурак, потом поймешь", - ответила она. В прошлом году во время репетиции с учениками я обмолвился, что Ольга Леонардовна Книппер-Чехова говорила, как здесь надо играть, и вдруг я вижу, что они сидят, не верят мне. К счастью, отыскал, показал студентам... Ольга Леонардовна была последним связующим звеном между реальностью и театром, созданным на материале Чехова. Писательский дом - Когда мама вышла замуж за Ардова Виктора Ефимовича, я попал в первый писательский дом, который был построен недалеко от храма Христа Спасителя. У нас квартира была на первом этаже и, если окошечко откроешь, сразу начиналась земля. Это было очень удобно - меня родители выставляли через окно на улицу, и там я играл с пасынком какого-то приходившего к нам в гости дяди. Этим дядей оказался Булгаков. Сверху над нами жил Мандельштам, приходил и рассказывал сказки Юрий Олеша. Там же я впервые увидел Анну Андреевну Ахматову. Эта тетя с челкой очень отличалась от маминых московских подруг. Ее называли по имени-отчеству. Взрослые ей старались угодить. Ей отдали самый главный в доме диван. И уже по этому было понятно, что она важный гость. Она забиралась на диван с ногами и возлежала так сколько хотела. У нее были длинные платья, медленные движения, тихий голос. Позже я Анну Андреевну чаще видел, чем собственную бабушку. Но кто такая Ахматова, я не понимал. ...Во время ареста Мандельштама у него была Анна Ахматова, ей не разрешили уйти, она просидела всю ночь, пока шел обыск. А Булгаков только что на стену не бросался - его пьесы не ставили... - Ваша семья тоже ведь пострадала в тридцатые годы? - С возрастом передо мной стала открываться реальность. Есть фотография, на которой я стою вместе с мамой и Анной Андреевной. Обе кажутся очень счастливыми. Но теперь я знаю, что в это время уже был расстрелян Гумилев, во второй раз арестовали сына Анны Андреевны. Уже посажены мой дед и бабушка, которая провела в лагерях более 20 лет лишь за то, что была дворянкой. Война Когда началась война, нас у мамы было трое: грудной Мишка, четырехлетний брат и я. В эвакуации я впервые столкнулся с реальной жизнью. Мы ехали в товарном вагоне до Свердловска, жили в лагере для писательских детей. Потом были Чистополь, Казань, Свердловск, Уфа, Бугульма. Мама переезжала из города в город, услышав, что где-то там жить дешевле. Я работал, помогал водовозу, научился запрягать лошадь. Первую зарплату получил, когда нас послали убирать огурцы. И если я представляю себе горе и радость, то только потому, что видел настоящее горе и настоящее счастье. В Бугульме собрали коллектив, который выступал в госпиталях. И так образовался театр, который существует по сегодняшний день. Первое собрание труппы, состоявшей из эвакуированных, артистов, происходило в нашей комнатушке, где в керосиновой лампе без стекла помигивал огонек. Я работал помощником рабочего сцены. Впервые как актер я вышел на сцену с подносом и с репликой: "Кушать подано". Это было в спектакле по Островскому. У меня была не иждивенческая карточка, а продовольственная карточка служащего, по которой я получал 200 г хлеба вперемешку с полынью. Я научился колоть дрова, верхом ездить на лошади, убирать, молотить. Однажды в писательском лагере мама два дня проплакала. Это было в тот день, когда приходила Цветаева, просилась устроиться посудомойкой на работу, на кухню. Ей отказали, и вскоре она повесилась. Меня стали брать на концерты в госпитали. В память навсегда врезались раненые - я тогда впервые отчетливо понял, что каждый из них пострадал на войне, защищая конкретно меня. И более счастливого дня, чем День Победы, для меня не было. Это осталось в моем сознании, определило нравственные ценности. Это сейчас мы ценим холодильники, машины... А тогда цена и мера человеческой жизни были другими - и она навсегда во мне осталась. Я три раза играл в фильмах о войне и все свое понимание войны вложил в свои роли. "Летят журавли" - самая дорогая для меня картина. Я понимаю, что умирать на экране совсем не то, что умирать в жизни. Но играть в таких фильмах - это прямая возможность поклониться этим людям. И ничего нет важнее, как быть точным, играя такую роль. В фильме "Летят журавли" у меня роль небольшая, минут на пятнадцать, но все, что мог, я в нее вложил. Моего героя пуля настигает со спины. При этом человек падает вперед. Но Урусевский придумал так, чтобы мой герой падал, цепляясь за березы, и я очень боялся сыграть неправдоподобно. Но как-то раз после просмотра мне один человек из зрительского зала сказал: "Как вы догадались, что нужно так падать?" Я говорю: "А что?" "Ты прямо меня сыграл. Я как раз за березы цеплялся и падал". Более высокой похвалы и более счастливого дня у меня не было. Дура с собачкой - Когда мы вернулись из эвакуации, я пошел в школу, она находилась прямо напротив Третьяковской галереи. Все правое крыло развалилось от бомбы, а в нашем классе на доске были написаны детские задачки. Я не верил, что из меня получится актер, и учился рисовать. В школе я выпустил газету и повесил ее в уборной, а у нас учились дети Микояна и других больших начальников. Ардову позвонили и сказали, чтоб он меня переводил в другую школу. Однажды в коридоре появились странные люди, они выбирали ребят для съемок в фильме "Зоя". И на съемки разрешалось брать только хороших учеников. За всю следующую неделю я выучил больше, чем за всю жизнь. Когда пришел день отправлять ребят на киностудию, я был в их числе. - Вы предпочли кино театру? - Во МХАТе даже ведущие артисты годами сидели без ролей. Я уехал к Иосифу Хейфицу - он из меня сделал актера. Я учился режиссуре. Хейфиц говорил,что в столе должно лежать три сценария, тогда один из трех получится. Хейфиц меня потом позвал в "Даму с собачкой". - За что вы любите Чехова? - Чехов жил поперек реальности. Однажды он закашлялся, когда писал, и на рукопись упали капельки крови. Чехов как врач понимал, что это туберкулез. Но он отправился на Сахалин - даже не в поезде, а на лошадях, останавливался в каждом остроге и пытался провести перепись заключенных. Этот нравственный пример передается из поколения в поколение. По таким людям, как он, в мире судят о нас, русских. Не обязательно, чтобы вся нация состояла из апостолов, но обязательно, чтобы были избранные. Чтобы кто-то предстоял пред Господом, как Серафим Саровский. Когда начал видоизменяться Художественный театр, к бюсту Чехова, что стоял в фойе театра, перестали класть цветы, потому что его герои никак не соответствовали советским представлениям о человеке будущего. "Даму с собачкой" не хотели запускать ни за какие деньги по той же причине. У моего героя двое детей, а он ходит к какой-то дуре с собачкой. Однажды даже в "Крокодиле" написали, что некий режиссер Х. увлекся дамой с песиком и не нашел более интересной темы в нашей бурной жизни. Хотя, конечно, моему герою подражать не надо... Голая правда - Какие отклики вызывали ваши роли? - За все мои роли меня ругали. Но в фильме "Москва слезам не верит" я совершил героический поступок - первым из актеров с голым задом появился на советском экране. В сцене, где мы пьянствуем, я сижу в плаще, одетом на голое тело. Но потом все это вырезали, сказали, что рабочий такого уровня не должен ходить голым и пьянствовать. Олег Табаков очень смешно сыграл в фильме поклонника главной героини. Даже слишком смешно, поэтому его роль тоже покромсали. Спустя время я узнал, что вырезанные куски руководство "Мосфильма" показывало высокому начальству. - Ожидали ли вы, что фильм будет иметь такой успех? - Конечно, невероятно, что и спустя четверть века фильм помнят и любят. Этого успеха предугадать было нельзя. Мы полагали, что делаем негромкий фильм о судьбе женщины в Москве. Кстати, картина с похожим сюжетом уже была, в ней играли Гурченко и Джигарханян. И вдруг на наш фильм валом повалила публика. Другие режиссеры стали завидовать Меньшову, и когда ленту выдвинули на "Оскара", распустили слух, что американцы ни за что не дадут премию фильму про советскую женщину и советского рабочего. Ни режиссера, ни его жену Веру Алентову на вручение "Оскара" не отправили. (Точно так же не отправили съемочную группу кинофильма "Летят журавли" на получение пальмовой ветви в Канны). Все успокоились и перестали нервничать. Началась церемония вручения "Оскаров". И ведущий неожиданно объявляет, что "Москва слезам не верит" получает награду. От нас никто не выходит. Пауза. И по ступеням начинает подниматься какой-то человек, не выражающий особой радости по поводу этого события. Это был второй советник какого-то третьего нашего посла. Когда объявили его должность, в зале раздался гомерический хохот. Кинопроизводство у нас было государственное, и ни Меньшову, ни Хейфицу за "Даму с собачкой", ни Калатозову за "Летят журавли" наград не досталось. Эти призы хранились в министерстве кинематографии. "Москвич" в подарок от Ахматовой - Что стало с вашей квартирой на Остоженке? - Хотелось бы, чтобы там был музей Анны Андреевны. У нас она жила долго. На книгах подписывала "Москва, Ордынка". Умерла она при моей матушке. Больше никого не было. Анне Андреевне должны были сделать укол, и она отправила маму в коридор, сказав, что в этом ничего нет красивого. Через минуту ее не стало. У нее с мамой была глубокая связь, Анна Андреевна ей доверяла. После смерти мамы мы нашли книги с дарственной подписью Ахматовой "Ниночке, которая про меня знала все". И мама ничего о ней не сказала лишнего - только то, что хотела Анна Андреевна. - Правда, что Лев Гумилев ревновал к вам свою мать? - Лев в одном письме обиженно написал, что он просил мать что-то привезти ему в тюрьму, а Анна Андреевна передачу не прислала, а артисту купила машину. Насчет машины это правда. Когда я вернулся из армии, она мне дала деньги, чтобы я купил что-нибудь из одежды. Но я купил не пиджак, а старый "Москвич" и пригнал под окна своего дома. Поднялся в квартиру, подошел к Анне Андреевне и говорю: "Я купил машину". Пауза. Потом она поворачивается ко мне и говорит: "По-моему, это великолепно". На этой же машине я возил Анну Андреевну на сотый километр передавать Леве посылки. И если она не присылала чего-то Леве, то только потому, что это не полагалось. - Как читала стихи Ахматова? - Анна Андреевна читала стихи совершенно ни на кого не похоже, не прибавляя и не убавляя интонации, как будто она читает чужие стихи, но с уважением, никак не украшая их. От этого строчки казались еще более возвышенными. Ахматова говорила, что стихи ей как будто кто-то диктовал. То же самое говорил Пушкин. Мы после войны поехали с ней вдвоем на "Москвиче" в Царское Село. После войны она как бы рассталась навсегда с местами своей молодости. В ее стихах 44-го года есть слова: "На прошлом я черный поставила крест". Так что ее намерение побывать в Царском Селе для меня было совершенно неожиданным. Там все было разрушено, все заросло. Она показывает на кусты и говорит: "Вот его лавочка!" - Кого? - Пушкина. Здесь он сидел. Я полез в кусты и действительно увидел железную скамейку, поставленную еще в лицейские времена. Она шла как человек, оказавшийся на пепелище сожженного дома. - Сейчас все говорят, что культура убывает, умирает... - Культура жива. Просто время от времени она может как бы скрываться из виду, как подводный ручеек... Я общался с Дмитрием Лихачевым, когда его назначили председателем Российского фонда культуры. И он говорил, что надо спасать библиотеки, но, говоря библиотеки, делал ударение на букве "о". "Зачем библиотеки спасать, когда люди перестали читать?" - спросил я нахально. Лихачев поворачивается и говорит: "Однажды придет Ломоносов - а больше и не надо - и нужно, чтобы когда он пришел, книжка была на месте". - Как вы относитесь к последней постановке "Мастера и Маргариты"? - Можно ставить "Мастера и Маргариту" по-разному. Булгакова начали снимать как для массовой культуры. Но придет и другое время. Когда умер Пушкин, было решено издать его полное собрание сочинений, но книги не были выкуплены. Все не сразу делается. И очень образованные немцы поняли только через сто лет, кто такой Бах. А Моцарта в Вене поначалу играли на окраине. - Ради чего стоит жить? - Чтобы найти себя. - Как найти себя в жизни? - Делайте то, что вам интересно, от чего радостно. Так мне многие говорили. И так обретается дело, которое никто лучше вас не сделает, а дальше ему надо служить. Меня окружали люди дела. Оператор Москвин, который работал вместе с Сергеем Эйзенштейном, умел вытачивать даже линзы для кинокамер, например. У него токарный станок стоял в квартире. Его поднимали на третий этаж строительным краном. Этот станок он запирал на замок от жены. - Хотели бы вы жизнь прожить по-другому? - Доживя до своего возраста, я открыл совершенно невероятную вещь. На склоне лет выясняется, что все, что с вами происходило - тяжелого, ужасного, иногда невыносимого, - это звенья одной цепи, которая называется ваша жизнь. Нельзя выбросить ни одно звено. Она только тогда будет ваша, если все звенья останутся на месте. Даже тяжелейшие периоды жизни принесли что-то бесценное. Но надо дожить до старости, чтобы понять, как все тонко и взаимосвязано вокруг. Ни за что на свете, как говорил поэт, мне не нужна другая судьба кроме той, которую мне подарил Бог в России. Фото 1 - Баталов в детстве Фото 2 - Нина Ольшевская Фото 3 - Виктор Ардов Фото 6 - с женой Фото 9 - Анна Ахматова

Бoльшинствo людей прoпустили всю свoю жизнь, знаешь ли. Жизнь — этo не кoгда ты стoишь на вершине гoры и любуешься закатoм. Этo не тoт мoмент, кoгда ты ждёшь вoзлюбленнoгo у алтаря или рoждается твoй ребёнoк или кoгда ты плывёшь на глубине и к тебе пoдплывает дельфин. Этo всегo лишь фрагменты. Десять-двенадцать песчинoк, рассыпанных в пустыне существoвания. Эти песчинки — не жизнь. Жизнь — этo кoгда ты чистишь зубы, делаешь бутербрoд, смoтришь нoвoсти и ждёшь автoбуса. Или идёшь куда-тo. Каждый день прoисхoдят тысячи маленьких сoбытий, и, если не видеть их, если не смoтреть внимательнo, не запoминать их и не считать, мoжнo всё прoпустить. Мoжнo прoпустить всю жизнь. © Тoни Джoрдан, "Плюс oдин"

У нас была собака – маленькая, мохнатая, вреднючая, настоящая жучка. Звали ее Белкой. Этакий ртутный шарик – целый день носилась по двору, бесконечно выясняла отношения со своей тенью – старалась ее перескакать. В саду нани Тамар росли большие подсолнухи. Нани Тамар обвязывала их газетой, чтобы вездесущие воробьи не выклевали семечки. Но воробьи так просто не сдавались, они обрывали по краю бумагу и воровали семечки. Белка была заслуженным пугалом сада нани Тамар – строго инспектировала каждый подсолнух и, если засекала в пределах видимости хоть один вражеский чик-чирик, тут же летела, развеваясь кудряшками, к непрошеному гостю. Густо облаивала его до седьмого колена. Спасала урожай. Обожала топинамбур. В сезон топинамбура превращалась в крота – шуровала по кустам, выкапывала сочные клубни и моментально съедала, чавкая и закатывая глаза. За кусочек чурчхелы готова была душу продать. Однажды к нам в гости заглянул дядя Жора. В тот день он был особенно неотразим – большие бакенбарды, облегающая сорочка с сокрушительным взмахом ворота, брюки клеш. Штанины при ходьбе развивали такую мощную амплитуду, что периодически, цепляясь друг задруга, обматывались вокруг ног плотным коконом. Белка эти брюки сразу невзлюбила, видимо, приняла их беспардонное трепыхание на свой счет. Сидела, нахохлившись, за тутовым деревом, вздрагивала мохнатыми ушами. Периодически убегала в сад – облаивать банды воробьев. Заодно, пробегая мимо, облаивала брюки. Как назло, тот вечер выдался ветреным, штаны на двоюродном дяде развевались так, что казалось, еще чуть-чуть – и он улетит, подхваченный порывом. В очередной раз, когда Белка пробегала мимо, штанины вспорхнули огромными крыльями летучей мыши, затрепетали-заполоскались. Тут у Белки терпение лопнуло, она вцепилась зубами в брюки и не отцеплялась до тех пор, пока не изорвала их в лапшу. Рвала сладострастно, с упоением, аж подвывая от удовольствия. Дядя от сменных брюк отказался, уходил домой дворами, развеваясь на ветру бахромой. Белку мы отругали и даже надавали газетой по ушам. Собака имела фальшиво виноватый вид, перемещалась по двору, как диверсант в тылу врага – по-пластунски, воровато двигая мелкими лопатками. Оживлялась только при виде очередной стаи воробьев. Но и их гоняла аккуратно, косилась одним глазом на нас – сердимся, не сердимся? Поймав чью-то опрометчивую улыбку, летела что есть мочи, захлебываясь в счастливом лае. Мы спохватывались, делали грозные лица. Белка тут же сникала, закатывала уши обратно и, мелко виляя хвостом, уползала прочь. Отрывок из рассказа "Май" из цикла "Берд" Наринэ Абгарян