Давидова Эльвира

Девятилетний мальчик поднимается по ступеням дворца. Хромает на левую ногу. Голову держит странно — шея почти не поворачивается. За его спиной — разрушенные храмы, голодающие города, ненависть народа к его отцу. Ему предстоит спасти империю. Или стать последним в династии. Золотая маска с синими полосами ляпис-лазури смотрит на нас сквозь тысячелетия. Миллионы людей безошибочно назовут имя того, чья мумия хранится под ней. Но почему именно Тутанхамон стал символом Древнего Египта? Не потому что правил дольше всех. Не потому что построил величайшие пирамиды. И уж точно не потому что был здоров и силен. Он царствовал всего девять лет. Ходил с тростью в восемнадцать. Умер в девятнадцать от инфекции в сломанной ноге. А мы помним его имя спустя три с половиной тысячи лет. История началась не с Тутанхамона, а с его отца — Эхнатона. Тот взошел на престол как Аменхотеп IV и сразу же решил изменить всё. Тысячелетние традиции? Долой. Множество богов? Теперь один — солнечный Атон. Египет погруз

Почти все туристические маршруты по Беларуси включают в себя посещение мемориального комплекса Хатынь, хотя ни на одной карте нет поселка с таким названием. На карте нет, но посреди густого елового леса, славящегося рекордными урожаями лисичек, находится мемориал, ровно на том месте, где когда-то была обычная белорусская деревня. И вот именно эта деревня, ничем не выделявшаяся из множества других деревень, вдруг удостоилась такой чести — стала мемориальным комплексом, более того — олицетворением человеческого горя и ужасов войны. Но 22 марта 1943 года о рабах и онемечивании никто не думал. Те, кто приехал в обычную белорусскую деревню, собирались делать только одно — убивать. Причина была проста: в этот день неподалеку от деревни партизаны обстреляли автоколонну и даже убили немецкого офицера. Что ж, око за око, и мирное население должно было ответить собственными жизнями — таковы были правила той войны. Всех жителей Хатыни согнали в колхозный сарай. Не жалели никого — ни женщин, ни ст

Её продали за три мешка ржи и старую телегу с треснувшим колесом. Марфа стояла на барском дворе, босая, в посеревшей от стирок рубахе, и смотрела, как незнакомый приказчик пересчитывает зерно. Семнадцать лет – и вся её жизнь уместилась в эти три мешка. Мать умерла родами, отца забрали в рекруты пять зим назад, и старый барин решил, что сирота – товар, который проще продать, чем кормить. Новое имение находилось в двух днях пути, в деревне Заречье, прижавшейся к берегу мутной реки. Марфу определили на скотный двор – выгребать навоз, таскать воду, просыпаться затемно и падать на солому, когда последняя звезда уже гасла над крышей коровника. Там она впервые увидела Степана. Он был кузнецом – единственным на три окрестные деревни. Руки его, тяжёлые и тёмные от въевшейся сажи, умели делать невозможное: из мёртвого железа рождались подковы, серпы, дверные петли. Говорили, что барин ценит его выше любого дворового, потому что хорошего кузнеца не купишь ни за какие деньги. Степан был немногосло

Анатолий Серов, сын легендарного лётчика-испытателя \ Фото из открытых источников Есть истории, в которых фамилия звучит громче судьбы. Истории, где имя — не подарок, а гиря на шею. Я впервые наткнулся на фотографию того парня случайно: блеклая плёнка, сутулые плечи, взгляд, будто человек уже сто раз извинялся за то, что родился. Под снимком подпись: Анатолий Серов, сын легендарного лётчика-испытателя. И все. Ни профессии, ни побед, ни попытки стать кем-то, кроме тени. А ведь когда-то его появление на свет ждали как чудо. Его отец — тот самый Серов, отчаянный ас, герой Испании, любимец страны, человек, который влюбился в молодую актрису Валентину Серову буквально на взлёте. Им понадобилось трое суток, чтобы решить — они не собираются тратить жизнь на сомнения. Неделя — чтобы расписаться. Похоже, время само ускоряло ход, чтобы успеть подарить им короткое счастье перед тем, как сбросить на голову трагедию. Фото из открытых источников Самолёт Серова разбился ровно в годовщину их свадьбы