Отчим
— Дениска, — позвала мать, не отрываясь от своего занятия.
Она помешивала большой деревянной ложкой что-то невероятно аппетитное, шкварчащее, пахнущее чесноком и приправами.
— М-м-м? — вопросительно ответил сын, проглотив слюну.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли.
— Да? — только и ответил мужчина. — Скоро там у тебя? Я уже слюной истекаю.
— Выключила, пусть постоит под крышкой пять минут.
Женщина отошла от плиты и принялась накрывать на стол. Достала хлеб из старой деревянной хлебницы. Положила на такую же старую разделочную доску, и отрезая щедрые куски, уложила их в плетëную корзиночку. Потом настала очередь огурцов, помидор и перца, которые она тоже нарезала на этой доске, предварительно стряхнув с неё крошки.
Мужчина наблюдал за тем, как она ополоснула разделочную доску и повесила на крючок возле раковины. «Как же они прирастают к этому старью! — подумал он. — Ведь на Новый год дарили ей набор хороших разделочных досок и какой-то другой кухонной утвари, а она всё этим барахлом пользуется...» Но вслух он ничего не сказал — бесполезно. Ответ один: послужит ещё.
Раньше Дениса это злило. Ну зачем, зачем, скажите на милость, пользоваться старым, если есть новое, красивое, современное? Но, перешагнув сорокалетний рубеж, успокоился. Принял тот факт, что мать другая. Другое поколение, выросшее в дефиците. Это сейчас, если у жены порвались колготки, она моментально их выкидывает. А раньше заклеивали стрелку, чтобы дальше не пошла. Штопали и искали другие способы вдохнуть в вещь вторую жизнь. Если уж совсем вариантов не было, то складывали в них лук или придумывали что-то другое.
Они поколение бережливых. И не потому, что жадные, а потому что жизнь к этому приучила. А его, Дениса, современники, поколение потребителей. Правда, и у них проскальзывает эта бережливость, порой фанатичная.
А вот уже у их детей — нет. Они не цепляются за материальное, потому что всего вдосталь. Если, конечно, речь не идёт о чём-то дорогущем, как Айфон. Да и их многие не ценят... Знают, что игрушка дорогая, но каким трудом досталась, не задумываются.
Наконец, мать поставила перед ним дымящуюся тарелку овощного рагу с хрустящей картошечкой и румяными кусочками курицы. Денис тут же взял вилку и принялся есть.
Мать ещё посуетилась у плиты, закрывая крышку, протирая со столешницы капельки соуса, и тоже села за стол.
— У Алексея Иваныча опухоль нашли... — повторила она, зная особенность сына не реагировать сразу.
Знала, что он всё слышит, но не сразу скажет, что думает. А может, вовсе не скажет, так молча и переварит.
— Видела его на днях в поликлинике. По нему и не скажешь вроде такой же... Но, говорит, химиотерапию ещё не проходил. Пока решают, нужна ли.
Денис молча жевал, стараясь не торопиться. Приходились прилагать усилия — очень уж вкусным было мамино рагу. Как хорошо бы Люда ни готовила, но есть блюда, которые он любит только в исполнении матери. Бабушка называла это «жаркуя», видимо, переиначив слово «жаркое».
— Вот ведь как... Никого не щадит эта проклятущая опухоль. Хоть бы уж прошло всё у него. Говорит, ещё не запущено. Вовремя обнаружили...
— Ага...
Денис обтëр тарелку хлебным мякишем и с удовольствием съел.
— Это ведь он хлебницу делал? — спросил он вдруг, указав подбородком.
— Он... Руки золотые у него были... Да тьфу ты! Почему же были? И сейчас есть! Чего это я? Видал бы ты, как он в доме всё обустроил...
— Понятно...
Денис пробыл у матери ещё полчаса и засобирался домой, взяв с неё обещание тяжёлые вёдра, не таскать — он приедет завтра, и сам польёт огород. Мать вышла провожать его. Выйдя за ворота, мужчина бросил взгляд на скамейку справа от ворот. Уж который десяток лет стоит, а только сейчас Денис подумал, что и её ведь смастерил Алексей Иваныч.