Бугин Инфо: Союз Центральной Азии (Новости)

Город без контрактов: как курьеры и самозанятые меняют социальную ткань Центральной Азии Неформальная занятость в странах Центральной Азии перестала быть периферийным явлением рынка труда и превратилась в одну из его базовых конструкций. Речь идёт не о временном и переходном состоянии, а о устойчивой социальной реальности, в которой живут и работают миллионы людей. Курьеры, водители платформ, продавцы маркетплейсов, самозанятые исполнители микроподрядов, фрилансеры, сезонные работники, домашний персонал и мелкие торговцы формируют новую структуру городов и пригородов, где занятость всё чаще существует вне трудовых договоров, социальных гарантий и страховых механизмов. По оценкам национальных статистических ведомств и международных организаций, доля неформальной занятости в странах Центральной Азии колеблется от трети до двух третей всей рабочей силы. В Казахстане в неформальном секторе находится около 35–37 % занятых, что в абсолютных значениях означает более 1,2–1,4 млн человек. В Узбекистане этот показатель стабильно превышает 55 %, а в Кыргызстане достигает 60–65 %. В Таджикистане и Туркменистане доля неформальной занятости ещё выше, особенно в сельских районах и приграничных экономиках. Эти цифры отражают не только слабость формального рынка труда, но и демографическую и институциональную специфику региона. Экономики Центральной Азии ежегодно принимают на рынок труда сотни тысяч молодых людей. Средний возраст населения в регионе составляет 27–29 лет, и именно эта группа чаще всего оказывается в зоне неформальной занятости. Формальный сектор — промышленность, государственные учреждения, крупный бизнес — не способен создавать рабочие места с сопоставимой скоростью. В результате рынок компенсирует этот разрыв через гибкие и неформальные формы занятости, которые требуют минимальных входных барьеров, не предполагают долгосрочных обязательств и легко масштабируются. Особенно заметна трансформация занятости в городах. За последние пять–семь лет в крупных агломерациях региона — Алматы, Ташкенте, Бишкеке, Шымкенте — сформировался массовый слой платформенных работников. Курьеры служб доставки, водители агрегаторов, сборщики заказов, онлайн-продавцы и исполнители цифровых микрозадач стали неотъемлемой частью городской экономики. Формально эти люди считаются самозанятыми или партнёрами платформ, но фактически они находятся в серой зоне между трудовыми отношениями и предпринимательством. Доходы таких работников колеблются в широком диапазоне. В крупных городах курьер или водитель платформы может зарабатывать эквивалент 500–900 долларов в месяц при высокой загрузке, что превышает среднюю зарплату по стране. Однако этот доход нестабилен, зависит от сезона, алгоритмов платформы, стоимости топлива и спроса. Главное — он не сопровождается социальными гарантиями. Отсутствие медицинского страхования, оплачиваемых больничных, пенсионных отчислений и защиты от несчастных случаев превращает любой сбой — болезнь, травму, падение спроса — в личный финансовый кризис. Неформальная занятость охватывает не только цифровые платформы. Огромный массив людей работает в микробизнесе и микроподрядах: ремонт, строительство, торговля, услуги, мелкое производство. Эти формы занятости часто передаются через личные сети, родственные и земляческие связи. Для экономики они удобны, поскольку обеспечивают гибкость и низкие издержки, но для социальной системы они создают долгосрочные риски. Работники годами остаются вне пенсионных систем и в старости оказываются полностью зависимыми от семьи или государства. Сельская неформальная занятость добавляет к этой картине собственные особенности. В аграрных районах значительная часть занятых формально считается самозанятыми или семейными работниками. Сезонный характер доходов, отсутствие учёта рабочего времени и оплаты труда делают реальный уровень занятости статистически размытым. В Узбекистане и Таджикистане до 40 % экономически активного населения занято в сельском хозяйстве, и значительная часть этих людей не имеет доступа к полноценным социальным механизмам. Экономическая логика неформальной занятости рациональна. Для бизнеса это способ снизить налоговую нагрузку и избежать сложных регуляторных процедур. Для работников — быстрый вход на рынок труда и возможность заработать здесь и сейчас. Для государства — скрытый механизм абсорбции безработицы. Однако долгосрочные последствия этой модели становятся всё более очевидными. Чем выше доля неформальной занятости, тем уже налоговая база, тем слабее пенсионные системы и тем выше социальные риски в будущем. В странах Центральной Азии пенсионные системы и системы медицинского страхования строились исходя из предположения о доминировании формальной занятости. Сегодня это предположение больше не соответствует реальности. Миллионы людей не делают регулярных отчислений, а значит, через 15–20 лет государства столкнутся с ростом числа пожилых людей без трудового стажа и накоплений. Уже сейчас в регионе наблюдается рост числа пожилых, живущих за счёт семейной поддержки и неформальных доходов. Попытки легализации неформальной занятости предпринимаются, но носят ограниченный характер. Упрощённые налоговые режимы для самозанятых, цифровая регистрация доходов, патенты и специальные режимы охватывают лишь часть рынка. Основная проблема заключается в том, что формализация часто воспринимается как рост обязательств без адекватной компенсации в виде социальных гарантий. Для человека с нестабильным доходом регулярные отчисления выглядят не как инвестиция, а как дополнительный риск. Формируется новая социальная стратификация. С одной стороны — узкий слой формально занятых с полным пакетом гарантий. С другой — массовый слой гибко занятых, экономически активных, но институционально незащищённых. Этот разрыв усиливает социальное неравенство и снижает устойчивость городов. Во время кризисов именно неформально занятые первыми теряют доходы, а государству приходится экстренно компенсировать последствия через субсидии и помощь. Неформальная занятость в Центральной Азии — это не временный дефект развития, а системный ответ экономик на демографическое давление, цифровизацию и ограниченность формального сектора. Вопрос заключается не в том, как её ликвидировать, а в том, как встроить её в институциональную систему. Без адаптации социальных механизмов к новой структуре занятости регион рискует столкнуться с хронической социальной уязвимостью, где экономическая активность не превращается в социальную безопасность. Это и есть главный структурный риск новой экономики городов Центральной Азии.

Конец дефицита: энергетика Казахстана выходит на новый баланс ⚡ В правительстве обсудили шаги, необходимые для окончательного выхода Казахстана из режима энергодефицита. В Министерстве энергетики считают, что республика сможет преодолеть дефицит уже к концу первого квартала 2027 года — при условии строгого соблюдения сроков по всем ключевым проектам. ⚡ 🏗️ Премьер-министр Олжас Бектенов потребовал максимальной мобилизации отрасли. Министр энергетики и руководство квазигосударственных энергокомпаний направлены непосредственно на строительные площадки новых объектов генерации. По словам главы правительства, персональная ответственность за реализацию проектов лежит на руководстве министерства, а также компаниях «Самрук-Энерго» и KEGOC. Кабинетный формат управления в текущих условиях признан недопустимым. 🏗️ 📊 Министр энергетики Ерлан Аккенженов сообщил, что в работе находятся 81 проект общей установленной мощностью 15,3 ГВт. Совокупный объём инвестиций превышает 13 трлн тенге, или около 25,5 млрд долларов. Значительная часть средств привлечена как частные инвестиции через рынок электрической мощности, что снижает нагрузку на государственный бюджет. 📊 🔄 В ближайшие три года основной акцент будет сделан на ввод маневренной генерации — мощностей, способных быстро реагировать на колебания спроса и закрывать дефицит регулировочной мощности. По оценке Минэнерго, реализация текущего портфеля проектов позволит к первому кварталу 2027 года полностью покрыть потребности экономики в электроэнергии, а к 2029 году — выйти на устойчивый профицит. 🔄 📈 Параллельно формируется долгосрочный задел. До 2035 года в стране планируется ввести более 26 ГВт новых генерирующих мощностей. Уже в 2025 году выработка электроэнергии достигла 123,1 млрд кВт·ч при потреблении 124,6 млрд кВт·ч. Основу генерации по-прежнему составляют угольные станции, однако доля газовой генерации и ВИЭ постепенно растёт. 📈 🔥 Отдельное направление — модернизация действующих объектов. Девять ТЭЦ удалось вывести из «красной зоны» за счёт капитальных ремонтов на сумму 902 млрд тенге. Одновременно начато строительство новых станций на «чистом угле», включая Экибастузскую ГРЭС-3, объекты в Курчатове, Кокшетау, Семее и Усть-Каменогорске. Эти проекты рассматриваются как основа энергетической устойчивости Казахстана на ближайшие десятилетия. 🔥

Врачей много, но лечить некому: почему Казахстан не может закрыть кадровую дыру в медицине Исследование кадрового рынка здравоохранения Казахстана, проведённое Национальной обсерваторией кадровых ресурсов здравоохранения при Национальном научном центре развития здравоохранения имени Салидат Каирбековой, показало парадоксальную картину: при формально растущем количестве медицинских работников проблема дефицита врачей остаётся нерешённой и носит устойчивый структурный характер. Речь идёт не столько о физической нехватке специалистов, сколько о перекосах в распределении, высокой текучести кадров и институциональных сбоях между системой медицинского образования и реальным рынком труда. На начало 2025 года в системе здравоохранения Казахстана работали 281,4 тыс. медицинских работников. Из них 83 379 — врачи, 6 293 — медицинские сёстры с высшим образованием и 191 728 специалистов со средним медицинским образованием. За последние десять лет плотность обеспеченности врачами выросла с 38,3 до 45,7 на 10 тысяч населения, а средним медицинским персоналом — с 77,9 до 87,2. Отдельного внимания заслуживает рост числа медсестёр с высшим образованием: их количество увеличилось почти в 26 раз, что является прямым следствием изменения образовательной политики и попытки перераспределить нагрузку внутри первичного звена. Формально дефицит врачей сокращается. Если в 2014 году в стране не хватало 5 925 специалистов, то к 2024 году — уже 3 998. Однако этот показатель вводит в заблуждение, если не учитывать региональную картину. Эксперты подчёркивают, что ключевая проблема заключается в территориальном и функциональном дисбалансе. В одних регионах врачи концентрируются в избытке, в других — дефицит носит хронический характер и воспроизводится из года в год. За последние десять лет Казахстан покинули 9 252 медицинских работника, тогда как приехали 4 874. При этом отсутствует детализированная статистика по специализациям, что само по себе является институциональным пробелом. В то же время динамика внешней миграции считается относительно благоприятной. Пик оттока пришёлся на 2019 год, когда страну покинули 1 212 медицинских работников. К 2024 году эта цифра сократилась до 280 человек, то есть снизилась на 85 процентов. По оценке исследователей, сегодня у Казахстана один из самых низких показателей внешней миграции медицинских кадров среди стран Центральной Азии. Куда более серьёзной проблемой остаётся внутренняя миграция. Центральные, северные и восточные регионы — прежде всего Восточно-Казахстанская, Карагандинская, Павлодарская и Северо-Казахстанская области — теряют врачей быстрее, чем способны их заменить. Молодые специалисты предпочитают юг страны и крупнейшие города — Астану и Алматы, где выше уровень жизни, больше возможностей для профессионального роста и менее выражены инфраструктурные ограничения. Наиболее сложная ситуация с обеспеченностью врачами фиксируется в Северо-Казахстанской и Костанайской областях, а также в областях Улытау и Жетысу. Причины носят системный характер. В этих регионах отсутствуют медицинские вузы, что лишает их собственного кадрового воспроизводства. Северные области демонстрируют наибольший отток специалистов в ближайшее зарубежье. Улытау и Жетысу, как относительно недавно сформированные административные единицы, до сих пор не выстроили устойчивую систему медицинского обеспечения. Средняя плотность обеспеченности врачами по стране составляет 41,1 на 10 тысяч населения. Для сравнения: в Астане этот показатель достигает 68,9, в Северо-Казахстанской области — 32,7, а в Костанайской — всего 30,7. В абсолютных цифрах ситуация может выглядеть приемлемо, однако в пересчёте на население становится очевидно, что значительная часть страны живёт в условиях хронического недообеспечения медицинскими кадрами. Отдельного анализа заслуживает система подготовки врачей. За десять лет дипломы получили 92 617 выпускников медицинских специальностей. Количество выпускников выросло втрое, а 2024 год стал рекордным — 13 181 новый врач. Более половины выпускников ежегодно проходят интернатуру и выходят на рынок как врачи общей практики. Около 17 процентов обучаются в резидентуре, осваивая узкие специализации, 26 процентов приходятся на бакалавриат неврачебного профиля, ещё 6 процентов — на магистратуру и докторантуру. Финансирование обучения распределяется следующим образом: 65 процентов студентов учатся за счёт республиканского бюджета, 4 процента — за счёт местных бюджетов, 31 процент — на платной основе. С 2020 года доля платного обучения выросла с 5 до 27 процентов, что говорит о растущем спросе на медицинское образование как социальный лифт. Показатель обеспеченности выпускниками врачебных специальностей достиг 38,6 на 100 тысяч населения — это в 2,5 раза выше среднего по Европейскому региону ВОЗ. По этому параметру Казахстан занимает первое место в регионе. Однако именно этот факт вызывает у экспертов наибольшую тревогу. Количество выпускников не трансформируется автоматически в рост реально работающих врачей. Пример с неврологами наглядно иллюстрирует проблему. При официальном дефиците в 34 врача в 2025 году медицинские вузы выпустили 69 специалистов этой специальности. Формально дефицит должен был исчезнуть. На практике этого не произошло. Половина выпускников — женщины, которые по объективным причинам временно не выходят на рынок труда из-за беременности, ухода за детьми или академических отпусков. Подготовка врача занимает 8–10 лет, и к моменту окончания обучения выпускникам 26–29 лет — возраст, в котором семейные обстоятельства существенно влияют на профессиональную траекторию. Оставшиеся выпускники не стремятся ехать в регионы, где дефицит наиболее острый. Они концентрируются в крупных городах, усиливая дисбаланс. Параллельно в дефицитных областях продолжается естественный отток: 23 процента действующих врачей находятся в предпенсионном возрасте, средний возраст врача в стране — 44 года. В ближайшие 5–7 лет эта когорта начнёт массово покидать систему, что может вновь обострить кадровый кризис. Наиболее уязвимым звеном остаётся первичная медико-санитарная помощь. Несмотря на то что за десять лет количество врачей общей практики в государственных поликлиниках почти удвоилось, нагрузка на них остаётся высокой. Коэффициент текучести кадров в здравоохранении в целом составляет 8 процентов, но в поликлиниках ПМСП он достигает 21 процента, а в Алматы, Астане и Шымкенте — до 47 процентов. Это означает, что почти половина врачей, пришедших работать в поликлинику, покидают её в течение года. Причины хорошо известны самим врачам. Высокая нагрузка связана не столько с числом пациентов, сколько с бюрократизацией процессов, множеством приказов и необходимостью параллельной работы в нескольких информационных системах. К этому добавляются сравнительно невысокие зарплаты, завышенные показатели эффективности и ухудшение социального климата во взаимодействии с пациентами. В результате поликлиника становится временным этапом, а не местом профессиональной реализации. Эксперты предлагают ряд институциональных решений. Среди них — обязательная трёхлетняя отработка выпускников резидентуры на уровне ПМСП, введение специальных категорий для врачей первичного звена с льготным учётом стажа, дополнительные коэффициенты к заработной плате за длительную работу на одном месте, а также расширение функционала медицинских сестёр с высшим образованием. Последнее направление уже тестируется, поскольку именно средний медицинский персонал демонстрирует наибольшую устойчивость, особенно в сельской местности. Итоги исследования лягут в основу долгосрочной концепции развития здравоохранения. Главный вывод заключается в том, что кадровый дефицит в Казахстане — это не проблема чисел, а проблема институтов. Без изменения логики распределения, условий труда и профессиональных стимулов даже рекордные объёмы подготовки врачей не приведут к устойчивому улучшению доступности медицинской помощи.

Казахстан входит в новый налоговый год с уже подорожавшими квартирами Введение новой ставки налога на добавленную стоимость для застройщиков стало одним из самых чувствительных изменений в экономической повестке Казахстана конца года. Формально речь идет о налоговой норме, которая укладывается в общую логику фискальной реформы и расширения налоговой базы. Фактически же это изменение затрагивает рынок жилья — один из ключевых социальных и экономических сегментов, где цена квадратного метра напрямую связана не только с доходами населения, но и с устойчивостью банковской системы, ипотечных программ и ожиданий домохозяйств. К моменту обсуждения новой ставки рынок уже находился в фазе ускоренного роста. По официальным данным, за год цены на первичное жилье выросли на 15,5 процента. В отдельных городах рост оказался выше среднереспубликанского уровня. Алматы, Астана, Павлодар и Конаев стали точками максимального ценового давления. Вторичный рынок, который традиционно реагирует с лагом, прибавил более 14 процентов, причем лидерами подорожания стали Алматы, Актобе и Павлодар. Таким образом, даже до вступления изменений в Налоговый кодекс рынок уже находился в состоянии перегрева по ценам при заметном замедлении доступности. На этом фоне появление НДС для застройщиков воспринимается рынком не как изолированное решение, а как дополнительный фактор давления на себестоимость. Экономическая логика здесь достаточно прямолинейна. Строительство — это цепочка подрядных и субподрядных работ, значительная часть которых в Казахстане выполняется индивидуальными предпринимателями. Снижение порога для обязательной регистрации по НДС автоматически включает в налоговый контур тех участников, которые ранее работали без этого налога и закладывали в цену услуг более низкую маржу. После изменений НДС становится частью их издержек, а значит, либо снижает прибыль, либо перекладывается в стоимость работ. В условиях, когда маржинальность в строительстве уже неоднородна и сильно зависит от локации и сегмента, переложение выглядит более вероятным сценарием. Часть экономистов исходит из простой арифметики: если застройщик становится плательщиком НДС, то рост цены на жилье может составить до 16 процентов — ровно на величину налога. Такой подход логичен с точки зрения налоговой теории, но плохо учитывает поведенческую реакцию рынка. Строительство жилья — не мгновенная операция. Проекты запускаются за два-три года до ввода, значительная часть затрат фиксируется заранее, а цены формируются не только на основе себестоимости, но и исходя из платежеспособного спроса. Если бы рынок мог безболезненно принять одномоментный рост цен на 16 процентов, он бы уже продемонстрировал это в предыдущие периоды инфляционного давления. Более умеренная точка зрения исходит из того, что застройщики начали адаптацию заранее. Фактически рынок отреагировал на новость о введении НДС еще до формального вступления нормы в силу. Повышение цен происходило постепенно, по 1–2 процента в месяц, что внешне выглядело как инфляционное движение, но по сути являлось распределением будущей налоговой нагрузки во времени. При таком сценарии резкого скачка в январе не происходит, потому что значительная часть эффекта уже учтена в текущих прайсах. Этот механизм подтверждается динамикой спроса. На фоне роста цен и сокращения ипотечных программ спрос на вторичное жилье начал снижаться. Банки ужесточили условия кредитования, ставки по ипотеке выросли, первоначальные взносы стали выше. В результате покупатель оказался в ситуации, когда даже при росте цен его возможности финансирования сократились. Это ограничивает потенциал дальнейшего ускорения рынка, особенно в сегменте массового жилья. Важно учитывать и региональные различия. Алматы и Астана — рынки с высокой концентрацией платежеспособного спроса, развитым арендным сегментом и инвестиционной составляющей. Здесь рост цен может дольше сохраняться за счет покупателей, ориентированных не только на проживание, но и на сохранение капитала. В Павлодаре, Актобе и Конаеве ситуация иная: рост цен здесь быстрее упирается в потолок доходов населения. В таких регионах налоговая нагрузка с большей вероятностью будет частично поглощена маржой застройщика, а не полностью переложена на покупателя. Отдельного внимания заслуживает вторичный рынок. Исторически он следует за первичным, но не зеркально. Рост цен на новое жилье подтягивает ожидания собственников на вторичке, однако реальный рост зависит от ликвидности и спроса. В условиях сокращения ипотеки вторичный рынок становится более чувствительным к снижению числа сделок. Это означает, что даже при росте номинальных цен фактическая реализуемость объектов может падать, увеличивая сроки экспозиции и усиливая торг. Экономисты, советующие не откладывать покупку, исходят из макроэкономической логики. Инфляция, рост налоговой нагрузки и удорожание строительных материалов формируют долгосрочный восходящий тренд. С их точки зрения, ожидание снижения цен в условиях структурного дефицита жилья выглядит малореалистичным. Даже если темпы роста замедлятся, абсолютного отката цен рынок может не показать, особенно в крупных городах. Риелторское сообщество, напротив, чаще апеллирует к сезонности и тактическим решениям. По их наблюдениям, однокомнатные квартиры выгоднее покупать в начале лета, когда часть спроса временно переключается на аренду и загородную недвижимость. Более просторное жилье, напротив, традиционно дешевле в январе и феврале, когда активность покупателей минимальна. В условиях новой налоговой реальности эти сезонные окна могут сохраняться, даже если общий ценовой уровень продолжит расти. Введение НДС для застройщиков также поднимает вопрос о прозрачности рынка. Формализация цепочек подрядчиков и включение индивидуальных предпринимателей в налоговое поле потенциально снижает теневую составляющую и повышает собираемость налогов. В долгосрочной перспективе это может привести к более цивилизованной структуре рынка, но краткосрочно увеличивает издержки и усиливает давление на цену. Таким образом, спор о том, вырастут ли цены на жилье ровно на 16 процентов, во многом носит упрощенный характер. Реальность складывается из совокупности факторов: инфляции, налогов, доступности ипотеки, региональной специфики и ожиданий покупателей. Новая ставка НДС становится не причиной, а катализатором процессов, которые уже были заложены в динамике рынка. Для покупателя это означает необходимость более трезвой оценки своих возможностей и отказа от ожиданий резкого удешевления. Для застройщика — работу в условиях более жесткой фискальной среды и ограниченного спроса. Для государства — поиск баланса между налоговыми поступлениями и социальной чувствительностью жилищного вопроса, который в Казахстане остается одним из ключевых индикаторов экономического благополучия.

Юные таланты и культурный диалог 🎭 Посол России в Казахстане Алексей Бородавкин провёл встречу с юными казахстанскими артистками — участницами «Голос. Дети-12» и балетного «Щелкунчика» Жасмин Тузеловой и Гуляф Лебедевой. Формально — разговор о личных успехах, по сути — срез того, как сегодня работает гуманитарное сотрудничество между Россией и Казахстаном. 🎭 🎤 Акцент был сделан не на символике, а на результате. Участие в российских телевизионных и театральных проектах рассматривается как показатель уровня подготовки, профессиональной дисциплины и способности конкурировать в жёсткой среде. Для детского и подросткового искусства это уже не кружковая история, а ранний вход в индустрию с высокими требованиями и плотной конкуренцией. 🎤 🌍 Отдельно прозвучала тема культурных обменов как устойчивого канала связи между обществами. Детские музыкальные и балетные проекты в этом контексте выглядят менее уязвимыми к политической конъюнктуре, чем официальные форматы сотрудничества. Они формируют горизонтальные связи — через педагогов, семьи, профессиональные сообщества — и создают долгосрочный эффект, который не измеряется протокольными отчётами. 🌍 🎶 Со стороны участниц и их родителей был отмечен уровень организации в Москве: работа наставников, производственная дисциплина, жёсткий, но понятный отбор. Эти детали важны, потому что именно они формируют представление о профессиональной среде и стандартах, с которыми сталкиваются молодые артисты за пределами национальных систем обучения. 🎶 🧩 В более широком смысле подобные встречи показывают, как культурные проекты становятся частью «тихой дипломатии» — без громких заявлений, но с понятной логикой обмена, признания и профессионального роста. Для Казахстана это ещё и вопрос видимости собственного человеческого капитала на внешних сценах, где успех измеряется не происхождением, а уровнем исполнения. 🧩

Цифровые кочевники: как молодые специалисты переписывают карту Центральной Азии Цифровая миграция молодых специалистов внутри Центральной Азии постепенно превращается в ключевую социально-экономическую траекторию региона, обгоняя по влиянию классическую внешнюю миграцию. Если в 2010-е годы основными направлениями перемещения рабочей силы оставались Россия, Южная Корея и частично Турция, то к середине 2020-х годов усиливающаяся цифровизация, рост ИТ-кластеров и конкурентная трансформация городов создали новые центры притяжения внутри самой Центральной Азии. Молодые специалисты в возрасте 20–34 лет — ядро нового кадрового движения — всё чаще выбирают Ташкент, Алматы, Астану и Бишкек вместо более дальних зарубежных рынков. Внутренняя региональная мобильность становится более рациональной: переход к гибридной занятости, цифровым профессиям и интеграции образовательных экосистем создал условия, в которых близость культурных кодов, отсутствие языкового барьера, ускоренная адаптация и минимизация транзакционных издержек оказываются выгоднее высоких, но нестабильных заработков за пределами региона. Сдвиг фиксируется в цифрах. По данным министерств труда трёх стран, в 2024–2025 годах количество ИТ-специалистов, переместившихся внутри Центральной Азии, выросло примерно на 38% по сравнению с 2021 годом. Параллельно уменьшилась доля внешней миграции в сегменте цифровых профессий: в Казахстане её снижение составило 14%, в Узбекистане — 17%, в Кыргызстане — около 11%. Это не означает падения интереса к зарубежным рынкам, но свидетельствует о структурном изменении: регион впервые за долгий период становится нетто-импортёром цифровых кадров. Возникает собственный спрос, который уже не способен удовлетворяться исключительно внутренними ресурсами. Правительства спешат выстраивать стимулы: в Узбекистане за последние два года выдано более 22 тысяч ИТ-лицензий индивидуальным компаниям-разработчикам, в Казахстане количество резидентов технопарков увеличилось до 1,4 тысячи, а Бишкек внедрил новую систему налоговых условий для стартапов, снизив совокупные платежи до 6%. В отличие от предыдущих волн миграции, основанных на потребностях строительного сектора или транспорта, цифровая миграция формируется вокруг доступности экосистем. Молодой специалист сегодня выбирает не страну, а инфраструктуру: скорость интернета, наличие индустриального наставничества, роль государства в поддержке стартапов, наличие международных акселераторов, количество коворкингов и стоимость аренды жилья. Показательно, что в Ташкенте в 2023–2025 годах было открыто 62 новых пространства для разработчиков и креативных сотрудников, в Алматы — 47, в Бишкеке — 29. Эти цифры важны, потому что именно они предопределяют возможность образования «точек концентрации» цифровой экономики. Рынок труда реагирует на эту инфраструктуру значительно быстрее государства: крупные компании начали перемещать свои внутренние команды не в Сингапур или Дубай, а именно в столичные кластеры Центральной Азии, где операционные издержки на 30–45% ниже, а языково-культурная среда полностью совпадает с кадровым профилем. Фиксация новых «технологических столиц» региона происходит на фоне резкого роста локального спроса на технологические решения. Казахстан увеличил закупки программного обеспечения в государственном секторе на 27% за два года, Узбекистан расширил долю цифровых госуслуг до 83%, Кыргызстан объявил о планах перевести 100% налоговых операций в электронный формат. Эти изменения формируют внутренний рыночный контур, который ранее отсутствовал. Если в 2015 году общий объём рынка ИТ-услуг трёх стран в совокупности не превышал $1,3 млрд, то в 2024 году он приближается к $4,8 млрд, а прогноз на 2030 год — $11–12 млрд. В таких условиях появление собственных технологических узлов — не стихийный процесс, а неизбежная адаптация экономики к росту цифровой зависимости всех отраслей: от энергетики и транспорта до финансов и образования. Новый фактор роста — изменение образовательных потоков. Университеты региона, долгое время ориентированные на гуманитарные или управленческие направления, начали перестраивать структуру подготовки. В Узбекистане количество студентов в ИТ-специальностях выросло на 54% за три года; в Казахстане — на 41%; в Кыргызстане — на 36%. Однако главное — это региональная интеграция учебных программ. Совместные хабы, например IT-Park Uzbekistan и Astana Hub, уже формируют кадры, ориентированные на рынок всей Центральной Азии. Появились первые мобильные образовательные траектории: студенты проходят стажировки в соседних странах, работающие специалисты переключаются между проектами, распределёнными по трем столицам. Это создаёт то, что эксперты называют «мягким цифровым Шенгеном» — пространство, где перемещение знаний и компетенций важнее, чем перемещение людей. Экономические мотивы молодых специалистов также стали иными. Внешняя миграция перестаёт быть гарантией более высокого дохода. Разница в зарплатах разработчиков между Центральной Азией и Восточной Европой сократилась с 2,4 раза до 1,6 раза за последние четыре года, а в отдельных направлениях — QA-инженерии и data-аналитики — достигла всего 1,3 раза. При этом стоимость жизни в Европе выросла на 22–35%, а в странах Персидского залива — на 18–28%. Внутрирегиональная миграция обеспечивает иной баланс: зарплата выше на 20–40% по сравнению с локальными рынками в провинциях, но расходы сопоставимы со знакомой средой. Для многих специалистов это означает возможность совмещать гибкую занятость с развитием собственных проектов, что было затруднительно в условиях внешней миграции. Интересным элементом становится и новая модель карьерных стратегий. Если внешняя миграция предполагала долговременную фиксацию — контракт на два-три года, переезд с семьёй, смену социальной среды, — то цифровая миграция внутри Центральной Азии остаётся временной и проектной. Средний цикл пребывания специалиста в новом городе составляет 11–18 месяцев. Исследования трёх региональных платформ по найму показывают, что 46% молодых разработчиков готовы переезжать внутри региона несколько раз в течение пяти лет, но только 18% рассматривают долгосрочную внешнюю миграцию. Это означает появление «кочевых специалистов нового типа», обеспечивающих быстрый перенос компетенций между городами: из Бишкека в Алматы, из Алматы в Ташкент, затем обратно. Эта мобильность создаёт уникальный феномен — циркуляцию знаний, которая становится важнее, чем сам факт миграции. Формирование технологических столиц происходит вокруг нескольких ключевых показателей. Ташкент стал лидером по темпам роста ИТ-компаний: за два года число зарегистрированных резидентов увеличилось на 78%. Алматы удерживает лидерство по количеству стартапов с экспортным потенциалом, обеспечивая до 65% всех венчурных сделок региона. Астана постепенно формирует кластер прикладного ИИ и финтеха, нарастив количество профильных компаний на 52%. Бишкек фокусируется на аутсорсинге и сервисной разработке: доля экспортных ИТ-услуг выросла на 44%. Эти данные объясняют, почему города стали специализироваться, а не конкурировать лоб в лоб. Региональное разделение труда приводит к появлению «внутренней технологической карты» Центральной Азии: Алматы — финтех и креативные индустрии, Ташкент — государственная цифровизация и массовая ИТ-подготовка, Астана — корпоративные технологии, Бишкек — гибкие сервисные команды. Однако новые центры притяжения сталкиваются с ограничениями. Рост арендных ставок в столицах достиг 22–37% за два года, в Ташкенте — даже 41%. Увеличение стоимости жизни становится сдерживающим фактором и может создавать волну вторичной миграции в города второго уровня — Шымкент, Караганда, Самарканд, Ош. Кроме того, неравномерность цифровой инфраструктуры — особенно в области дата-центров и высокоскоростного интернета — мешает большинству регионов конкурировать с мегаполисами. Если в Алматы пропускная способность сетей среднего уровня превышает 2,4 Тбит/с, то в большинстве крупных городов Кыргызстана этот показатель не достигает 0,5 Тбит/с. Нехватка инженеров по сетям и администраторов облачных платформ также фиксируется на уровне 25–30% от потребности. Несмотря на ограничения, цифровая миграция молодых специалистов внутри Центральной Азии становится фактором регионального развития и политической стабильности. Она снижает зависимость экономик от внешней трудовой миграции, формирует собственный технологический цикл и создаёт новое поколение профессионалов, ориентированных на локальные, а не внешние рынки. Возможно, впервые за три десятилетия регион получает шанс выйти из модели «доноров рабочей силы» и перейти к модели «производителей технологий». Если текущие тенденции сохранятся, к 2030 году Центральная Азия сможет сформировать полноценный единый цифровой рынок стоимостью не менее $15 млрд, а доля внутренних перемещений ИТ-специалистов может превысить внешнюю миграцию в 2–2,5 раза. Именно поэтому цифровая миграция перестаёт быть фоновым трендом и превращается в стратегический показатель. Она свидетельствует о том, что технологическое развитие региона перестало быть внешним заимствованием и становится внутренним процессом. Города Центральной Азии конкурируют не за инвестиции, а за таланты. А молодые специалисты выбирают не страны, а инновационные экосистемы, скорость роста и возможность работать на региональном рынке, который впервые воспринимается как единое пространство возможностей.

Центральная Азия на старте цифрового рывка: e-commerce как новый нефть и газ Прогноз о том, что объём электронной коммерции на рынках Центральной Азии может достичь 150 млрд долларов в ближайшие десять лет, отражает изменение структуры региональной экономики, где цифровые каналы продаж начинают играть роль, сопоставимую с традиционными секторами. Указанная величина значительно превышает текущие масштабы рынка: по разным оценкам, совокупный e-commerce в странах региона — Казахстане, Узбекистане, Кыргызстане, Таджикистане и Туркменистане — пока не превышает 12–15 млрд долларов, включая формальные и неформальные онлайн-продажи. Потенциал роста в 10 раз за десятилетие выглядит амбициозно, однако он подкреплён динамикой проникновения интернета, расширением цифровой инфраструктуры, эффектом демографического давления и быстрой адаптацией потребителей к новым форматам торговли. В регионе проживает около 80 млн человек, из которых более 60% — моложе 35 лет; это самая активная часть пользователей онлайн-сервисов и мобильных приложений. Фраза о 150 млрд долларов демонстрирует не столько оценку текущих трендов, сколько понимание изменения экономической логики в Центральной Азии. У региона отсутствуют ограничения по росту электронной коммерции, которые характерны для развитых рынков: насыщенность, высокая конкуренция, дорогие логистические цепочки. Наоборот, страны ЦА проходят этап цифрового «догоняющего развития», где ускоренная модернизация создаёт возможность резкого прыжка. Плотность интернет-пользователей растёт в среднем на 6–8% ежегодно, проникновение 4G в Казахстане и Узбекистане превышает 90%, в Кыргызстане — около 75%, и даже в труднодоступных горных и пустынных районах связь к 2030 году должна стать стабильнее благодаря спутниковым проектам и инвестициям в магистральные линии связи. Уже сейчас электронные платежи в Узбекистане демонстрируют рост более чем на 50% ежегодно, а количество безналичных транзакций в Казахстане увеличилось за пять лет в 20 раз, превысив отметку в 1,2 трлн операций в год. Экономическая модель e-commerce в Центральной Азии имеет собственные особенности, не схожие с китайской, индийской или российской траекториями. Заметную часть транзакций обеспечивает трансграничная торговля: объём заказов с зарубежных площадок, включая бренды из Китая, Турции, России и ОАЭ, достигает по некоторым оценкам 3–4 млрд долларов в год. Регион остаётся одним из мировых лидеров по доле покупок через маркетплейсы по отношению к доходам населения. Примечательно, что в странах Центральной Азии существует высокая адаптивность к электронным ярмаркам, онлайн-базарам и C2C-платформам: более 35% всех цифровых продаж приходится на неформальные торговые площадки и Instagram-магазины. Это создаёт парадокс: уровень цифровизации поведения выше, чем уровень формального развития электронной коммерции. Логистическая инфраструктура остаётся главным узким местом. Доставка внутри региона может занимать от 24 часов в крупных городах до 10–14 дней в периферийных районах. Однако инвестиции в логистические хабы, склады класса A, системы сортировки и «последней мили» увеличиваются: только в Казахстане за 2023–2024 годы построено свыше 300 тыс. кв. метров новых складских площадей, в Узбекистане — около 500 тыс. кв. метров. Появляются проекты автоматизированных распределительных центров, где роботизированные линии уменьшают издержки на 15–25%. Международные операторы оценивают Центральную Азию как будущий перекрёсток торговых маршрутов между Китаем, Россией, Южной Азией и Ближним Востоком. Если эти ожидания оправдаются, логистический кластер региона станет не только внутренним, но и транзитным, добавляя до 10 млрд долларов потенциальной стоимости рынку e-commerce. Фундаментальная причина возможного достижения отметки в 150 млрд долларов заключается в масштабной трансформации потребительских моделей. В 2024 году более 70% жителей городов с населением свыше 300 тыс. человек совершали онлайн-покупки хотя бы раз в месяц, тогда как в 2015 году такая доля не превышала 5–7%. Средний чек постепенно увеличивается, а доля категорий расширяется: от электроники и одежды рынок переходит к продуктам питания, медикаментам, услугам, финансовым инструментам и цифровому контенту. В Казахстане e-grocery растёт ежегодно на 60%, в Узбекистане — на 80%, что повторяет раннюю динамику рынков Турции и Индонезии. Особого внимания заслуживает структура бизнеса. Маркетплейсы стараются локализовать операции, создавая экосистемы, которые объединяют логистику, финтех, рекламу, IT-разработку и партнёрские сети малых производителей. В регионе свыше 500 тыс. предпринимателей уже используют цифровые площадки как основной канал сбыта. Рост самозанятости и микропредприятий усиливает зависимость экономики от онлайн-торговли, фактически формируя новый слой «цифровой микроиндустрии», которая обеспечивает от 1 до 3% ВВП в зависимости от страны. Демографический фактор также усиливает прогнозы. К 2035 году население региона может достичь 90–92 млн человек. Молодые семьи, внутренние мигранты, студенты и низкодоходные слои становятся пользователями цифровых услуг быстрее, чем средний класс. Ещё одно интересное наблюдение — культурная готовность к онлайн-торговле. Базары Центральной Азии исторически выполняли роль экономического ядра, обеспечивая гибкие формы торговли, быстрые коммуникации и низкие входные барьеры. Электронные маркетплейсы фактически повторяют те же функции, но в оцифрованном виде: персональное доверие заменяется отзывами, переговоры — системой чатов, торг — алгоритмическими скидками. Таким образом, развитие e-commerce в регионе — не искусственно импортированная модель, а продолжение многовековой торговой культуры. Технологические факторы создают дополнительный импульс. Искусственный интеллект начинает использоваться для прогнозирования спроса, управления складскими запасами и динамического ценообразования. Платежные системы всё активнее внедряют биометрию, QR-платежи, цифровые кошельки и микрокредитование, что расширяет доступность рынков для населения. В Узбекистане число пользователей цифровых кошельков превысило 20 млн, в Казахстане — 13 млн. Одновременно развиваются регуляторные механизмы: налоговая цифровизация, маркировка товаров, упрощённая регистрация онлайн-магазинов, борьба с теневым импортом. По оценкам экспертов, «обеление» электронной торговли может добавить до 2 млрд долларов ежегодно к официальному обороту. Не стоит недооценивать влияние внешних игроков. Китайские и турецкие платформы продолжают укреплять позиции, тестируя модели локализации: создание складов, запуск собственных служб доставки, партнёрство с национальными логистическими компаниями. Российские платформы используют культурную и языковую близость, предлагая интегрированные каналы продвижения. Арабские и индийские инвесторы рассматривают Центральную Азию как рынок второго эшелона, где высокий рост может компенсировать относительно невысокую покупательскую способность. Однако достижение отметки в 150 млрд долларов требует устранения структурных ограничений. Теневой сектор, который в отдельных странах достигает 40–50% экономики, препятствует выстраиванию прозрачной цифровой торговли. Финансовая доступность остаётся ограниченной: доля населения без банковских счетов всё ещё превышает 20–25%. Региональные разрывы сохраняются: города растут быстро, сельские районы — медленно; разница в уровне цифровой вовлечённости между столицами и периферией может достигать 50 процентных пунктов. Проблемой остаются киберриски: число фишинговых и мошеннических операций увеличилось в 5 раз за последние три года. Интересным фактором является влияние трудовой миграции. Миллионы граждан из стран региона, работающих за рубежом, формируют спрос на трансграничные цифровые услуги, покупки для семей, услуги доставки подарков, электронные переводы денег. По оценкам исследователей, влияние миграции на e-commerce может составить до 10 млрд долларов к 2030 году. Экономический эффект масштабной цифровой торговли выходит за рамки потребления. Рост e-commerce создаёт спрос на новые профессии — курьеров, IT-специалистов, логистов, менеджеров маркетплейсов. Уже сейчас доля занятых в смежных секторах достигает 3–4% рабочей силы в крупных странах региона. Появляется спрос на образование в области цифрового маркетинга, анализа данных, UX-дизайна. Если прогнозы оправдаются, рынок труда Центральной Азии станет одним из самых цифровых в Евразии. Прогноз о 150 млрд долларов — это не просто количественная оценка. Он предполагает, что электронная коммерция станет одним из главных драйверов региональной интеграции. Рост числа совместных проектов, унификация логистических стандартов, гармонизация законодательства, цифровые коридоры и трансграничные платёжные системы могут превратить Центральную Азию в единый рынок, сопоставимый по скорости развития с Юго-Восточной Азией десятилетней давности. Именно поэтому экспертная оценка, озвученная на сессии МДК «Валдай», воспринимается не как футуристическая гипотеза, а как стратегический план, отражающий логику развития региона. Электронная коммерция становится инфраструктурой будущего — невидимой, но определяющей. В мире, где торговля, финансы, логистика и коммуникации объединяются в цифровые экосистемы, Центральная Азия получает шанс совершить редкий в мировой экономике скачок: из периферии — в зону ускоренного роста. 150 млрд долларов — это не предел возможностей, а индикатор того, что регион меняет своё место в глобальной экономике быстрее, чем это кажется наблюдателю со стороны.

Метан у села Тенге: выброс на скважине взволновал Мангистаускую область 🔥 Метан у жилых домов: выброс в Жанаозене В 500 метрах от села Тенге (Жанаозен) утром зафиксирован выброс метана на буровой скважине. Видео с места — уже в соцсетях, местные в тревоге 😷 📍Экологи подтвердили: превышение допустимых концентраций метана, источник локализован, но риск для здоровья остаётся. Мониторинг продолжается. 🌍 Метан — не просто газ, а мощный парниковый фактор, опасный для климата и людей. Авария — ещё один сигнал о проблемах стареющей нефтяной инфраструктуры региона. 🛑 Это уже не первый случай: раньше в районе фиксировали выбросы сероводорода. Местные требуют не отписок, а прозрачности, отчётов и реальных действий. 👁 Вопрос к властям и компаниям: будут ли выводы и системные шаги — или снова всё «затрут»?

Машиностроение Казахстана набирает обороты 🚜 Машиностроение Казахстана завершило десять месяцев 2025 года на ускорении: выпуск достиг 4,3 трлн тенге (8,6 млрд долларов), индекс физобъёма — 111,5%, доля отрасли в обрабатывающей промышленности выросла до 18%. Сектор закрепляет статус одного из ключевых драйверов индустриального роста. 📈 💼 Инвестиции в основной капитал увеличились до 211,7 млрд тенге против 189 млрд годом ранее. Лидерами стали сегменты высокой технологичности: производство компьютеров, электронного и оптического оборудования выросло на 50%, электротехника — на 17%, машиностроение общего назначения — на 16%. ⚙️ ⚠️ Однако импортная зависимость остаётся существенной — внутренний рынок до сих пор не обеспечивается отечественной продукцией в полном объёме. Этот дисбаланс стал одной из главных тем обсуждения на заседании Союза машиностроителей. 🔍 🧠 Спикер сената Маулен Ашимбаев подчеркнул: машиностроение — одна из самых наукоёмких отраслей, формирующая мультипликативный эффект в экономике. Государство усиливает системную поддержку, делая ставку на повышение конкурентоспособности и технологичности сектора. 🏗️ 🤖 Ключевой вызов — слабая роботизация. Казахстан имеет 9 роботов на 10 тыс. работников при мировом уровне 162 и более 1000 — в Южной Корее. Масштаб разрыва показывает потенциал модернизации, который ещё предстоит раскрыть. 🚨 📑 Участники предложили разработать отдельный документ по роботизации экономики и ввести механизмы прямого финансирования предприятий, внедряющих современные технологии. Первый вице-премьер Роман Скляр отметил необходимость постоянного диалога бизнеса и государства для устранения барьеров и оценки эффективности поддержки. 🤝 🏭 Казахстанское машиностроение входит в фазу структурного роста. Его дальнейший успех будет зависеть от темпов цифровизации, качества управления и готовности отрасли к технологическим переменам. 🚀

Экономика без иллюзий: как КР превращает логистику, миграцию и безопасность в точки роста Кыргызстан постепенно превращается в один из самых динамичных экономических и политических центров Центральной Азии, и этот процесс всё чаще вызывает интерес у внешних наблюдателей. Заявление старшего научного сотрудника Лаборатории исследований современной Центральной Азии и Кавказа ИВ РАН Андрея Грозина лишь фиксирует тенденцию, которая уже несколько лет удерживается на стабильной траектории: несмотря на ограниченность ресурсов и фрагментированность внутреннего экономического пространства, Кыргызстан демонстрирует макроэкономические показатели, которые сегодня выглядят более устойчиво и предсказуемо, чем у большинства постсоветских стран. Это особенно заметно по росту промышленного производства, который в отдельные годы превышал 10%, по увеличению транспортных потоков и логистической активности, а также по росту доходов населения. В 2024 году средняя зарплата госслужащих увеличилась более чем на 20%, отражая не только корректировку под инфляцию, но и структурное улучшение бюджетной политики. Внешняя оценка Грозина подчёркивает главное: экономика не может расти в условиях нестабильности, а Кыргызстан в последние годы поддерживает редкий для региона баланс безопасности. Политическая система, несмотря на неоднократные трансформации, выработала определённый иммунитет к резким колебаниям, а силовые структуры удерживают контроль над ключевыми рисками. Это позволяет бизнесу работать без резких срывов, а инвесторам оперировать в условиях более предсказуемого регулирования. Даже в периоды роста внешних угроз — от афганского фактора до усиления транснациональной преступности — государство демонстрирует способность быстро реагировать, что особенно важно на фоне усиливающейся глобальной турбулентности. Особое внимание Грозин обращает на участие Кыргызстана в международных форматах, прежде всего в ОДКБ. Несмотря на многолетние дискуссии о функциональности организации, она остаётся единственным интеграционным институтом постсоветского пространства, который обладает реальными инструментами обеспечения коллективной безопасности. Кыргызстан использует своё членство не как символическую формальность, а как площадку для укрепления собственной государственности. По словам эксперта, республика ответственно подходит к проведению саммитов, координации рабочих групп и выполнению функций председателя. Это важный момент, поскольку именно активное участие формирует политический капитал страны, повышает её статус и создаёт возможности для влияния на повестку, а не только для адаптации под внешние решения. Для Кыргызстана это своеобразный стратегический актив. На фоне стран, которые предпочитают дистанцироваться от международных структур, Бишкек выглядит более вовлечённым и системным игроком. Такая позиция позволяет рассчитывать на расширение возможностей внутри ОДКБ, включая усиление координации, доступ к коллективным механизмам реагирования и получение технологической и военно-технической поддержки. С учётом географии Кыргызстана и его уязвимости перед трансграничными угрозами — от наркотрафика до активности радикальных группировок — интеграционные институты становятся не просто внешнеполитическим выбором, а фактором внутренней стабильности. Рост глобальной нестабильности, о котором говорит Грозин, — не академическое предупреждение. За последние три года количество вооружённых конфликтов в мире увеличилось до 59, что стало рекордом с конца XX века. География кризисов расширяется, а линии напряжённости проходят рядом с Центральной Азией: Ближний Восток переживает новую фазу эскалации, ситуация в Афганистане остаётся неопределённой, а соперничество глобальных держав создаёт дополнительные риски. Центральная Азия пока затронута непрямо, но давление внешнего фона возрастает. Кыргызстан вынужден учитывать эти изменения при формировании оборонной и внешнеполитической стратегии, и именно поэтому институты коллективной безопасности приобретают новое значение. Экономический рост республики в этом контексте становится не просто результатом улучшения управления, но и прямым следствием сохранения стабильности. Промышленность увеличивает выпуск благодаря росту спроса на экспортные товары и расширению внутреннего потребления. Логистический сектор получает импульс от изменения глобальных транспортных потоков: часть грузов, которые ранее проходили через южные маршруты, переориентируются на Центральную Азию. Кыргызстан активно включается в этот процесс, модернизируя инфраструктуру и усиливая пограничный контроль. Транспортный сектор уже несколько лет показывает устойчивый рост, а объём грузоперевозок увеличивается в среднем на 8–10% ежегодно. Интересным фактом остаётся способность экономики Кыргызстана адаптироваться к нестандартным внешним условиям. Например, в период глобальных потрясений республика сохранила стабильность цен на ключевые товары, хотя в соседних странах инфляция периодически выходила за пределы контроля. Рост денежный переводов трудовых мигрантов в отдельные месяцы превышал $300 млн, что обеспечивало дополнительную устойчивость валютного рынка. Эти трансферты, составляющие до 30% ВВП, выполняют роль своеобразного амортизатора, который смягчает внешние удары и поддерживает потребительский спрос. Развитие государственной службы и повышение зарплат также является частью структурной модернизации. Увеличение доходов госслужащих на 20–25% за последние два года делает сектор более привлекательным, что позволяет повышать качество кадров. В системах образования, медицины и административного управления можно наблюдать постепенную профессионализацию, что редко отмечается в странах с аналогичным уровнем дохода. Для государства это важный шаг: без устойчивой административной структуры невозможно обеспечить долгосрочное развитие. Кыргызстан, по словам Грозина, выгодно отличается от государств, которые ограничивают своё участие во внешних инициативах. Это контраст особенно заметен в условиях, когда международные институты переживают кризис доверия. Многие страны предпочитают снижать активность, опасаясь втягивания в геополитические конфликты, но Бишкек делает ставку на диверсифицированное участие, сохраняя пространство для манёвра. Такая стратегия позволяет одновременно укреплять отношения с Россией, развивать контакты с Китаем, сотрудничать с ЕС и участвовать в региональных инициативах Центральной Азии. Балансировка между центрами силы становится важным инструментом укрепления суверенитета, а не его ограничением. Усиление интеграционного потенциала ОДКБ, о котором говорит эксперт, в долгосрочной перспективе может дать Кыргызстану доступ к более гибким механизмам реагирования на угрозы. Например, совместные учения последних лет показали повышение оперативной готовности сил, а модернизация вооружения и укрепление пограничной инфраструктуры обеспечили дополнительный запас устойчивости. С учётом того, что страна находится в окружении сложных географических и политических условий, наличие коллективного военного механизма становится критически важным. Глобальная турбулентность, как отмечает Грозин, становится новой нормой, и Центральная Азия не останется в стороне. Но Кыргызстан демонстрирует способность адаптироваться и использовать нестабильность в качестве окна возможностей. Экономический рост, повышение доходов, развитие логистики и укрепление международных связей — всё это создаёт фундамент, который может обеспечить стране долгосрочную устойчивость даже в условиях внешнего давления. Эту устойчивость обеспечивает не только экономика, но и стратегическая привязка к институтам безопасности, способным компенсировать внешние угрозы. Так формируется модель развития, которая сочетает внутренние реформы, международную активность и опору на коллективные механизмы стабильности. Кыргызстан пока остаётся одним из немногих постсоветских государств, где макроэкономические показатели растут параллельно с укреплением политического влияния, что делает его модель уникальной для региона.